Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 128)

Так или иначе, когда Бурса повернулся к солдатам, Нарад даже в темноте увидел на его лице тревогу.

– Вы слышали, что сказала лейтенант, – обратился он к подчиненным. – Отправляйтесь к той груде одежды, и побыстрее. Когда переоденетесь, можете немного поспать. Мы отправимся в путь пешком задолго до рассвета. Ужин сегодня будет холодный. Пошевеливайтесь!

Нарад вместе с остальными пошел за одеждой. Перебирая ее, он нащупал на некоторых вещах липкие пятна крови.

– Отрицательское дерьмо, – пробормотала женщина рядом с ним. – На случай, если кого-то из нас убьют.

– И что, тогда его просто бросят? – спросил Нарад.

– Ну да, Вонючка. Как обычно.

Нараду не слишком понравилось подобное прозвище, но ему хватало ума не обижаться, поскольку тогда все стало бы только хуже.

«Всего лишь еще одна ложь».

Женщина бросила на него взгляд:

– Ты что-то сказал?

– Нет.

– Вот и правильно, – буркнула она, поднимая и встряхивая какую-то рубаху. – Я четыре года голодала после того, как меня отправили в отставку. Однажды меня поймали на сельской дороге четверо высокородных парней. Они заявили, будто от меня воняет, и едва не утопили в реке. Смеялись, лапали меня, а потом бросили голую в грязи. Я рисковала жизнью, чтобы им ничего не угрожало, и как эти гады со мной поступили? Так не должно быть, и теперь они за это жестоко поплатятся.

Нарад уставился на нее. Остальные прислушивались к их разговору, хотя он подозревал, что раньше все уже не раз слышали эту историю. Вероятно, у солдат имелись и свои собственные перечни претензий. Общие обиды порой связывают крепче, чем пролитая кровь.

«А мне изуродовал рожу ветеран легиона, так что пусть вас всех поглотит Бездна».

Нарад посмотрел на рубаху, которую держал в руках, и бросил ее на землю:

– Только что сообразил, что мне ничего отсюда не нужно. Я ведь и так без мундира.

Женщина коротко рассмеялась:

– Повезло тебе. Иди поспи, Вонючка. На рассвете придет время убивать.

Они разбили лагерь на поляне перед новым Большим домом Андариста, молчаливым и пустым, но готовым принять жильцов. В темноте, когда солдаты выстроились в защитный круг, Энесдии наконец позволили выбраться из экипажа. Толстый и тяжелый плащ с капюшоном тянул ее к земле.

Было уже поздно, и отец стоял в одиночестве у костра, не сводя взгляда с огромного величественного строения. Девушка подошла к нему, ощущая внутри какую-то странную пустоту и страх перед ближайшим будущим.

– Тебя ждет прекрасный дом, – сказал повелитель Джайн, беря дочь за руку.

Она ощутила тепло его пальцев, чувствуя в них силу, но вместе с тем и болезненную тоску. Ей предстояло покинуть отца, и между ними все должно было измениться. Энесдии вдруг страстно захотелось вернуться к прежней жизни, вновь надеть простую одежду времен детства и, смеясь, бегать наперегонки с Крилом, швыряя в мальчика спелыми плодами и пятная их соком новую рубашку. Как славно было бы ощутить тепло солнца тех дней, когда его не закрывало ни единое облачко, а в воздухе ощущался запах свободы, которого она тогда в полной мере не понимала, а теперь не познает уже никогда.

– Прости, что отослал Крила домой, – промолвил отец.

Он рассказал о своих опасениях Энесдии, но та сочла их необоснованными. Как Андарист, так и Аномандер с Сильхасом наверняка восприняли бы нападение на высокородных как объявление войны. Легион ни за что не осмелился бы на подобное, рискуя потерять уважение всех в королевстве, начиная с самой Матери-Тьмы. Энесдии порой казалось, что отец не говорит ей всей правды, пусть даже и действуя из благих побуждений.

– Наверное, так будет лучше, – ответила девушка, пытаясь загнать внутрь мерзкое чувство обиды, ощущение, что она осталась одна именно тогда, когда нуждалась в Криле больше всего. – Он ходил с несчастным видом уже много недель, может даже месяцев, подряд. С тех самых пор, как узнал о предстоящей свадьбе.

– Что ж, – вздохнул отец, – его вполне можно понять.

– Неправда, – возразила она.

– Но доченька…

– Почему Крил не может радоваться моему счастью? Если бы он сам женился, я бы искренне за него порадовалась!

– В самом деле?

– Ну разумеется. Любовь ведь такой драгоценный дар. Разве может быть иначе?

Отец не ответил.

Энесдия нахмурилась, размышляя над его молчанием.

– Это всего лишь эгоизм, – заключила она. – Крил мне как брат, а ни один брат не расстроится из-за того, что его сестра выходит замуж.

– Верно, милая. Но с другой стороны, Крил ведь на самом деле тебе не брат.

– Знаю. Но суть не в этом.

– Боюсь, что именно в этом.

– Я не тупая, отец. И прекрасно понимаю, на что ты намекаешь, но это неправда. Крил не мог бы полюбить меня в этом смысле: он слишком хорошо меня знает, с самого детства.

Джайн откашлялся – нет, скорее рассмеялся.

Как ни странно, подобная реакция отца вовсе не разозлила девушку.

– Думаешь, я не понимаю всей своей суетности? Мелочности моих мыслей?

– Доченька, если ты осознаёшь это, то твои мысли никоим образом не мелочны.

Энесдия лишь махнула рукой.

– Кто из братьев Пурейк самый младший и незначительный? – спросила она. – Кто из них лишен тщеславия? Кто постоянно улыбается без причины?

– Андарист улыбается, потому что влюблен, дочь моя.

– В смысле, так было еще до меня. Когда я впервые увидела Андариста, он уже вовсю улыбался.

– Он влюблен в саму жизнь, Энесдия. Это его дар миру, и я никогда не сочту его менее ценным, чем дары двух других братьев.

– Я на самом деле вовсе не это имела в виду, папа. Ладно, не важно. Уже поздно, а я слишком устала и переволновалась. Но я никогда не прощу Крилу, что его тут нет.

– Ну и весьма несправедливо с твоей стороны. Это ведь я его отослал.

– Сомневаюсь, что Крил сильно возражал.

– Напротив.

– Но все равно уехал.

– Да, потому что никогда бы не посмел меня ослушаться. Но думаю, теперь я все понял. Ты хочешь его наказать и хочешь, чтобы он это почувствовал. Ты считаешь, Энесдия, что Крил каким-то образом сделал тебе больно. Но единственная мысль на сей счет, что приходит мне в голову, приводит меня к заключению, которое оказалось бы весьма нежелательным накануне твоей свадьбы.

Несмотря на теплую одежду, девушка почувствовала, как ее пробрал холод.

– Не говори так, папа, – прошептала она.

– Ты любишь Андариста?

– Конечно люблю! Разве может быть иначе?

– Энесдия. – Отец повернулся к ней и взял за плечи. – Самой большой ошибкой с моей стороны было бы утверждать, что я не ценю дара, которым обладает Андарист по самой своей природе. Я ценю его превыше большинства других качеств любого мужчины или женщины. Ибо он крайне редок.

– А у мамы он тоже был? Этот дар?

Моргнув, Джайн покачал головой:

– Нет. Но я только рад этому, ибо иначе вряд ли бы смог вынести ее утрату. Энесдия, скажи мне правду, прямо здесь и сейчас. Учти: если ты недостаточно любишь Андариста, то ваш с ним брак разрушит его дар. Могут пройти десятилетия, даже века, но рано или поздно ты непременно его разрушишь. Потому что недостаточно любишь мужа.

– Отец…

– Видишь ли, милая, когда кто-то любит все, что есть в мире, когда кто-то наделен этим даром радости, то подобная способность, к сожалению, вовсе не становится защитной броней против горя, как тебе, возможно, кажется. И приходится балансировать на краю печали – иначе нельзя, поскольку для того, чтобы так любить, нужно отчетливо понимать, что к чему. Андарист улыбается, осознавая, что горе преследует его с каждым шагом, с каждым мгновением. Если ты будешь ранить мужа своим равнодушием или безразличием до тех пор, пока он не споткнется и не ослабеет, то горе в конце концов найдет Андариста и пронзит его сердце.

– Я и в самом деле люблю Андариста, – сказала она. – Более чем достаточно, больше, чем требуется любому мужчине. Клянусь.

– Если хочешь, мы на рассвете вернемся домой и как-нибудь переживем последствия разрыва.