Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 103)

– Я не стану предъявлять к вам претензий, господин. – Девушка помедлила. – Почти все, что я слышала о вас, рассказывал мне отец…

– Который от души нас ненавидит, но мы нисколько не виним его за это: так и знай, Ренарр. Он ведь потерял женщину, которую любил. Мой отец до сих пор рыдает, вспоминая тот день.

– Все в порядке, господин, вам не стоит беспокоиться. Собственно, именно из-за рассказов отца мне стало очень любопытно и захотелось увидеть вас самой. И как я подозревала, папа ошибался насчет вас.

Оссерк хотел сказать что-то еще, но подходящих слов не нашлось. Ренарр прильнула к нему и, поцеловав, отвернулась:

– Подожду здесь, пока вы не уедете достаточно далеко, господин.

Чувствуя собственную беспомощность, Оссерк вышел из заброшенного дома. Забрав обеих лошадей, он повел их в сторону тракта.

Заметив в траве отполированный камешек, он поколебался и двинулся дальше. Однако, сделав еще три шага, повернул назад и, подобрав камешек, спрятал его в мешочек на поясе.

Выйдя обратно на дорогу, Оссерк сел на коня и, ведя в поводу Нетт, начал легким галопом подниматься по склону холма.

Впереди на дороге, за самым селением, над Десятинными воротами на вершине холма подняли флаг, возвещая таким образом, что молодой господин вернулся. Радуясь при виде развевающегося на ветру знамени семейства Вата – голубое поле, усыпанное золотыми звездами, – Оссерк проехал мимо повозок торговцев и выстроившихся вдоль обочины местных жителей, которые стояли, почтительно склонив голову. Второй шест рядом с фамильным стягом оставался пустым: так было всегда с тех пор, как Урусандер распустил свой легион.

Солдаты домашнего войска – все как один ветераны легиона – при приближении Оссерка начали разгонять толпившихся вокруг зевак. Он проехал в ворота, не сбавляя шага и кивая в ответ салютующим ему старым солдатам. Дорога впереди круто уходила вверх, и, когда они с Кайрилом добрались до Высоких ворот крепости, конь тяжело дышал.

Оссерк въехал во внутренний двор, надеясь увидеть на ступенях своего отца, которому должны были сообщить о возвращении сына, но там стояли только слуги. До этого у него возникло искушение остановиться у Десятинных ворот и велеть поднять флаг легиона, но он опасался, что солдаты откажутся это делать. Он представил обращенные к нему суровые лица… и как сержант ответит, что подобный приказ может отдать только командир легиона. Авторитет Оссерка походил на хрупкую оболочку, остававшуюся в неприкосновенности лишь из уважения к Урусандеру. Так что в конце концов он все-таки отказался от подобной идеи, хотя теперь и жалел об этом: увидев второй флаг, отец наверняка вышел бы его встретить.

Казалось, будто Оссерк постоянно ошибается в своем выборе и каждый раз, когда ему представляется возможность проявить смелость, неизбежно упускает ее. Он вспомнил, как проехал мимо ветеранов с бесстрастным видом и молчаливой решимостью во взоре, и вдруг показался себе робким, почти жалким. Какой смысл рисоваться? Ведь самообладание было показным: только сдерни его и сразу обнажатся скрывающиеся под колючей шкурой многочисленные неудачи, а вся уверенность в себе исчезнет без следа. Ну не глупо ли пытаться спрятать слабость за хвастовством? Оссерк постоянно держался так, будто все взгляды были устремлены лишь на него одного, а окружающие критически оценивали сына Урусандера, с трудом удерживаясь от насмешки; нетрудно представить, о чем шепчутся у него за спиной. Он ничего не добился за свою недолгую жизнь и теперь отчаянно цеплялся за внешний облик, за образ этакого мужественного героя.

Остановившись у крыльца и хмуро глядя на торопившихся к нему конюхов, Оссерк спешился. Он увидел стоявшего у дверей кастеляна Харадегара, который был всего на год или два старше его самого. Быстро поднявшись по ступеням, юноша посмотрел ему в глаза:

– Где мой отец?

– У себя в кабинете, господин.

Оссерк сегодня еще ничего не ел, но он знал, что отец категорически запрещает принимать пищу и даже пить воду поблизости от своих драгоценных свитков. Оссерк поколебался. Если он первым делом отправится обедать, его миссия утратит всю свою важность; но с другой стороны, у него уже в глазах темнело от голода. Пожалуй, можно быстренько перекусить, а потом…

– Он ждет вас, господин, – промолвил Харадегар.

– Хорошо. Скажи на кухне, что я пообедаю сразу после встречи с отцом.

– Конечно, господин.

Оссерк вошел внутрь дома. На нижнем этаже толпились рабочие: каменщики, плотники и их востроглазые подмастерья. В воздухе висела пыль, каменные плиты под ногами были засыпаны опилками и обломками штукатурки от старых фресок, когда-то украшавших каждую стену. Юноше приходилось обходить строителей, их инструменты, мраморные блоки и брусья из редкой древесины, и от этого его настроение становилось лишь еще более мрачным. Добравшись до кабинета, Оссерк громко постучал в дверь и вошел, не дожидаясь приглашения.

Отец стоял над столом для карт, но в облике его не было ничего воинственного, поскольку он склонялся над набором табличек из обожженной глины, а одежда его была запятнана чернилами и высохшими каплями янтарного воска. Урусандер был небрит, а его длинные, с проседью волосы свисали жирными прядями.

Оссерк остановился напротив отца, по другую сторону широкого стола.

– Тебе нужно помыться, – заявил Урусандер, не поднимая глаз.

– Я привез известие от Хунна Раала и командира Калата Хустейна.

Урусандер взглянул на сына:

– От Калата Хустейна? Ты что, был во Внешнем пределе? Зачем Хунн Раал взял тебя туда с собой?

– Мы были в гостях, отец. В обществе Кагамандры Туласа и Илгаста Ренда, а также Шаренас Анхаду.

Урусандер пристально смотрел на него.

– Где же в таком случае сам Раал? Думаю, мне нужно с ним поговорить.

– Он сейчас спешит в Харканас, отец. Пришли страшные известия, вынудившие его отправиться в Цитадель, на аудиенцию к Матери-Тьме. А я решил сообщить новость тебе.

Выражение лица Урусандера посуровело; казалось, он еще больше постарел.

– Рассказывай.

– Возникла новая угроза, отец. Вторжение – из моря Витр.

– Но ведь ничто не выходит из Витра.

– Прежде так оно и было, – ответил Оссерк. – Отец, все настолько серьезно, что Шаренас и Кагамандра вдвоем поехали через равнину Призрачной Судьбы к самому берегу Витра, чтобы выяснить все самим. Хунн Раал доставит известие в Цитадель. Куральду Галейну грозит опасность. Опять.

Урусандер потупил взгляд, но промолчал.

Оссерк подошел ближе к столу, так что потертый край уперся ему в ноги.

– У Матери-Тьмы просто не останется выбора, – сказал он. – Ей снова потребуется легион. Севегг, Рисп и Серап отправились сообщить о случившемся гарнизонам и резерву. Отец, нужно поднять флаг…

Урусандер, разглядывавший глиняные таблички, покачал головой:

– Меня это не интересует.

– Тогда я займу твое место…

– Нет… ты не готов.

– С твоей точки зрения, я никогда не буду готов!

Вместо того чтобы ответить на обвинение сына и развеять самый глубокий из мучивших Оссерка страхов, Урусандер отошел от стола и шагнул к окну позади него.

Оссерк яростно уставился в спину отцу. Ему хотелось смахнуть со стола таблички и швырнуть их на пол, чтобы они разбились, рассыпались в пыль. На мгновение у него возникло желание вонзить отцу нож глубоко между лопаток, прямо в сердце. Но разумеется, он ничего этого не сделал, а лишь стоял, дрожа при мысли о том, что означало молчание Урусандера.

«Да, сын. Так оно и есть: ты никогда не будешь готов».

– Что мне сделать, чтобы убедить тебя в обратном? – дрогнувшим голосом спросил юноша, ненавидя себя за слабость.

Урусандер заложил руки за спину, продолжая смотреть в тусклое стекло.

– Назови мне хоть одну мысль, которая не возникла у тебя слишком поспешно, сынок. Хотя бы одну. – Он на мгновение обернулся, и Оссерк увидел в его глазах грусть. – И я уцеплюсь за нее так, как если бы это была сама скала Анди.

Оссерк непонимающе покачал головой:

– Ты не позволишь своему единственному сыну заслужить хоть чье-то уважение? Даже своих собственных солдат? Но почему? Почему ты так со мной поступаешь?

– А если я сделаю тебя командиром легиона, ты обретешь все то уважение, в котором так нуждаешься?

– Да!

Урусандер снова повернулся к окну, проведя пальцем полосу на хрупком стекле.

– Ты считаешь, что титул и бремя ответственности дадут тебе все то, чего ты так жаждешь? То есть так называемое уважение, о котором ты столько слышал от старых ветеранов и пьяных глупцов, от поэтов и тех, чьи искусные изображения видишь на деревянных панелях, – историков и прочих продажных девок славы?

Опасаясь за душевное здоровье отца, Оссерк попытался вернуть его в реальный мир, где требовалось обсудить насущные вопросы.

– Отец, пожалуйста, послушай. Матерь-Тьма призовет тебя…

– Нисколько не сомневаюсь. – Когда Урусандер снова взглянул на Оссерка, взгляд его был полон боли. – На место твоей слабости придет сила, а на место силы – несгибаемая уверенность в себе. Сомнения утонут, смирение падет в грязь с перерезанным горлом, со всех сторон тебе будут отдавать честь и прислушиваться к каждому твоему слову: окружающим придется это делать, поскольку их жизни будут в твоих руках, Оссерк. Не только твоих солдат, но и всего Куральда Галейна. Каждого мужчины и каждой женщины. Каждого ребенка. Ты хоть это понимаешь?