Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 75)
Включая… черт подери.
Тифф?
Она встала на пути того медведя, у которого отобрал пакет Сет Маллинс. Она такая хрупкая…
Я морщусь, отворачиваюсь, но когда снова смотрю в ту сторону, то вижу медведя, который водит по земле носом, пытается определить, куда пропал сладкий запах.
– Тифф! Тифф! – шиплю я, пытаясь привлечь ее внимание взмахами руки.
Она смотрит на меня, словно пытается сообразить, где она, и… это невыносимо. Если бы она не постила бы свои дурацкие записи, это избавило бы меня от массы головных болей.
Но ее самопожертвование ничего не изменит, верно?
Нет, качаю головой я и опускаюсь на четвереньки, двигаюсь на кончиках пальцев четырех конечностей и тихонько обхватываю ее руками, держу так, наши лица совсем рядом друг с другом.
– Дж… Джейд, – говорит она с нервным смешком.
– Зачем ты взяла сюда Эди? – спрашиваю я у нее.
– Эди, – говорит Тифф, и то, как напрягается подо мной ее тело, говорит мне, что эта девушка, стараниями которой я попала в заключение за мое выпускное исследование, стоит спасения. Ее беспокоит ее обвинение, ее не заботит кровь, стекающая ей на лоб, подчеркивая ее левую бровь.
– Она с Фармой, – шепчу я, поворачивая голову, чтобы понять, не привлекаем ли мы нежелательное внимание медведя.
Тифф теперь забрыкалась подо мной, она хочет встать, чтобы… не знаю: сразиться с Фармой за Эди?
Я всем своим телом прижимаю ее к земле, киваю ей, как бы говоря: хорошо, что она состоит в офисе шерифа, у нее правильное сердце, и надеюсь, что ее следующий босс будет таким же хорошим, как предыдущий.
Словно она может понять что-то из этого. Но мое объятие она не может не почувствовать. Мое – ее смертельного врага.
– Лежи, лежи, – говорю я ей секунд десять спустя и прижимаю ее к земле, держу ее двумя руками за плечи, пока она не кивает, давая согласие лежать и не двигаться.
– Ты ее спасешь? – спрашивает она, и ее глаза наполняются слезами. – Я обещала… Бану, что с ней все будет в порядке, что она со мной, я… я…
Я слушаю Тифф, вперившись в нее взглядом.
– Если кто и сможет, – говорит она, подняв подбородок, – то только ты, Джейд. Всегда только ты.
– Я ее найду, – говорю я и скатываюсь с Тифф, оглядываюсь, прежде чем засеменить вверх на манер луговой собачки.
Я было понадеялась, что провела с Тифф достаточно, чтобы все немного успокоилось.
Нет.
Та же неразбериха, то же поле смерти, та же бойня.
Я поворачиваю голову в надежде увидеть Лету, но вместо нее вижу маленького мальчика, опускающегося с небес, слышу, как воздух свистит на сухой стороне плотины, и его явно достаточно для того, чтобы доставить сюда мальчика. А может быть, он просто зацепился за бетон, как Человек-паук, чтобы посмотреть, что тут происходит. Не знаю.
Он довольно близко, и я вижу, что это точно Йен Йэнссон. Пропавший младший брат Хетти. Он весь грязный, я вижу черные вены под его кожей вокруг рта и глаз, его длинные волосы запутаны и лоснятся, руки черны от крови, может быть, это кровь Фила Ламберта, может быть – Карла Дюшама, и на нем нет ничего, что подходило бы под название рубашки, какая-то рванина, едва на нем удерживающаяся, и я думаю, мяса в нем совсем не осталось. Что-то менее осязаемое.
Но его глаза, они настоящие.
Это имел в виду Стрелковые Очки, когда говорил, что Грейсону Брасту его имя больше не понадобится: Йена больше нет, он мертв внутри, исчез, теперь от него остался один голод.
Он прыгает и приземляется, двигаясь чуть медленнее, чем следовало бы, как кукла или жук, на плечи этого огромного самца медведя, который всей мордой погрузился в глазировку, отчего морда у него стала белой и сладкой.
Незваный гость заставляет медведя развернуться, он поднимает лапу, тянется ею к спине, но Йен такой маленький, и он так крепко вцепился в медвежью шкуру. А потянулся он так к медвежьей морде, потому что…
Он хочет эту глазурь? В этом все дело? Зачем маленькому мертвому мальчику сласти? Что могло вызвать у него такое желание? Он должен желать крови или мозги. Или просто бойню и резню.
Но он ищет… что-то сладкое?
И чтобы получить желаемое, он сворачивает набок голову этого гигантского медведя, слышно, как хрустят кости, и медведь начинает падать. Но Йен на этом не останавливается, и хотя медведь уже не оказывает сопротивления, продолжает откручивать ему голову, напрягается, пока в тот момент, когда медведь уже лежит неподвижно на земле, голова не отрывается и кровь из тела не начинает бить громадным красным фонтаном.
Йен держит голову, тычется своим носом в сладкую белизну, потом, словно укладывает блоки, кладет голову на надпиленное бедро медведя, находит положение, в котором она не падает, остается лежать.
И в этот момент из пыли и крика, пошатываясь, выходит женщина и вскрикивает, она падает на колени, снова кричит, но не от ужаса. От радости.
Миссис Йэнссон. Или… разведенка, Джейд, разведенка: мисс Йэнссон. Или какой уж там была, есть, ее девичья фамилия, я этого не знаю, и это не имеет значения. Имеет значение лишь то, что она распахивает объятия, ждет, чтобы ее маленький мальчик бросился к ней, но бросается к нему сама, она не думает ни о чем другом, кроме как о своей маленькой драгоценности, которая так долго отсутствовала и, вероятно, очень испугана.
– Нет, Навин! – вскрикивает Лета, прижимая к себе маленькую девочку с искалеченной рукой.
Йен на одно мгновение переводит взгляд на Навин Йэнссон и тут же теряет к ней всякий интерес, поворачивает в сторону, чтобы пройти мимо нее деловой походкой на своих маленьких ногах, но его мать притягивает его к себе, крепко обнимает, все ее слезы фонтаном текут из нее.
Йен смотрит в ее плечо, на это странное существо, возникшее на его пути, демонстративно отодвигается от нее, словно она недостойна прикасаться к нему, он заносит свой маленький левый локоть, чтобы…
– Нет, нет, нет! – кричу я, бросаясь к ним, но не успеваю.
Йен своей левой рукой пронзает ее грудь, его кулак обхватывает ее влажный позвоночник, молочного цвета жидкость разбрызгивается вокруг с каждым ударом сердца, но… я видела, как мой отец чинил разбрызгиватель на машине матери, из которого вода проливается на лобовое стекло. Когда он снял эту детальку с сопла, стеклоочистительная жидкость стала фонтанировать струями – часть попадала на лобовое стекло, а часть просто проливалась. Так и здесь. Только позвоночник Навин Йэнссон все еще оставался соединенным с ее головой и потому потащил ее вниз, голова отчасти упала на ее плечо, отчего кожа на ее шее раздулась, как лягушка, язык вывалился наружу, как напуганный слизняк, пытающийся покинуть этот тонущий корабль.
И снова 1968 год, и маленький мальчик убивает мать, а мы только смотрим в удивлении, мистер Ромеро.
Лета вскрикивает, я думаю, что я-то кричу, не переставая, лошадь лежит на боку и кричит, кричат все, а потом взрыв пресекает все крики.
Джо Эллен.
Она снова нажимает на спусковой крючок, но барабан ее револьвера пуст. Из дула револьвера струится дымок, и она, кажется, не может опустить оружие, от которого тянется практически штриховая линия, оставившая новую дыру в затылке головы Йена Йэнссена. Я могу предположить, что Джо Эллен над стволом револьвера может видеть неровный туннель, который она пробила в мозгах маленького мальчика.
Йен покачивается на своих маленьких ногах, раскидывает руки, словно для того, чтобы не потерять равновесия, и тут Навин падает на него лицом вперед, даже в смерти продолжая обнимать его, потому что так уж устроены матери, они никогда не перестают прощать, никогда не перестают верить, надеяться.
Пройдя еще двадцать футов, Джо Эллен падает на колени, роняет револьвер, и я даже с расстояния вижу, что у нее гипервентиляция, что она никогда не стреляла по человеку, никогда не вытаскивала револьвер при исполнении служебных обязанностей, а теперь… теперь ей пришлось продырявить голову мальчика, потому что тот собственными маленькими руками убил свою мать.
Это уже слишком.
Она начинает падать, перегораживая тропу, но Сет Маллинс в своей маске от противогаза и в пончо, с мешком глазировки, наброшенным на плечо, подходит к ней, хватает ее за плечо, не дает ей упасть лицом вперед.
А потом окидывает взглядом плоды своих трудов.
Секунды четыре он не отрывает глаз от потоков крови. Наконец он отворачивается, смотрит на помощницу шерифа, похожую на его жену, которая вложила все свое будущее счастье в безопасность сообщества.
Как Фрэнси Маллинс.
Я вижу все стадии на искривленном болью лице Сета. Его глаза наполняются слезами, скатывающимися на щеки, на бороду, в которой запутались листья, и вдруг он всасывает в легкие воздух, словно просыпается от смертельного сна, Боб Кларк.
Это семьдесят четвертый, Алекс, где бы ты ни находился.
Нет, покачивает на это головой Сет, не этого он хотел, не это имел в виду. Он отходит от Джо Эллен, потрепав ее по плечу, что должно означать: он все понял, на ней никакой вины нет.
Медведь проносится между ними двумя и мной, в пасти он держит окровавленную руку, пальцы на ней все еще двигаются, и Сет спотыкается уже на первом шагу, потому что дно речки усыпано мертвецами.
Он падает на одно колено, упирается в землю кончиками пальцев, опускает лицо, качает головой, движения у него быстрые, дерганые, а потом он кивает, в этом жесте решительность, а может, он хочет прочистить мозги, подготовиться к тому, что вот-вот должно случиться. Когда он встает, его движения исполнены решимости. Он снимает с себя маску противогаза, роняет ее на землю, потом сдергивает с себя пончо и тоже роняет на землю.