Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 77)

Это не может быть он. Я ему не позволю.

Правда… то, что забавно и хорошо для него, ничуть не забавно и не хорошо для остальных из нас.

Так обстоят дела, когда тебе семнадцать. Наглядный тому пример – я. А Холмс и Харди давали мне шанс за шансом, когда я ничуть не была достойна этого, когда каждый раз я только пользовалась полученным преимуществом, всегда считала дни до моей следующей крупной выходки, когда я смогу взять реванш у этого ненавидимого мною места.

Я прошу прощения, мистер Холмс. Шериф.

И спасибо вам, сэры.

Вам не обязательно было верить мне. Не следовало верить. Девушка, Которую Невозможно Обнять – да, такая я.

Но это не значит, что я не нуждалась в объятиях.

Так что нет, Лемми здесь ни при чем. Он, возможно, считает, что все мы удивлены, улыбаемся вопреки тому, что в небесах парит невероятная акула.

– Спасибо, – бормочу я только ему, учительница школьнику, а потом его обтекает эта онлайн-штриховая акула, синее сияние поглощает его на мгновение, когда у меня перехватывает дыхание, потому что я уверена, что у него есть плохой план прокатиться в этом воздушном шарике, похожем на акулу, чтобы создалась иллюзия, будто его переваривает свет.

Я отступаю, спотыкаюсь, пытаюсь увидеть это мгновение во всем его величии.

Моя левая рука и предплечье обмазаны самодельной медвежьей приманкой Сета Маллинса, но это уже никого не волнует – медведи исчезли.

Когда я снова принимаюсь искать глазами Лемми, акула ныряет вниз, к напорной стороне плотины, флотилия дронов, вероятно, перепрограммирована, и силуэт Лемми, слава богу, на прежнем месте, его лицо в круге сияния, испускаемого экраном телефона, он видит все происходящее, оценивает.

Но я знаю, что вид с того места, где нахожусь я, лучше. Иначе и быть не может.

Дроны, пикируя, выдавливают акулу наверх, они выстраиваются вплотную друг к другу, борются за место. Это увеличивает акулу в два-три раза, а потом она полностью исчезает на долгую секунду, стирается с пыльного пальца света, который есть «Дикая история Пруфрока, Айдахо».

Или… она не исчезает. Исчезает, но не совсем. Свет от проектора только гасит синее сияние флота. И его крохотные роботизированные составляющие продолжают устремляться вниз в том же строю, давая нам возможность увидеть на миг кибернетический эндоскелет этой акулы, ее тень, огромную и нечеткую, на фоне документалки Хетти, тень, которая через миг снова теряется в оболочке синего сияния и резко проявляет себя по достижении верхушек деревьев.

Она со свистом проносится над тем, что вроде бы является головами зрителей, поглощенным их фильмом про эту ночь Хеллоуина.

Я делаю шаг назад, ничего не могу с собой поделать – акула все еще словно окостеневшая, она не снует из стороны в сторону, как это делают, плывя, настоящие акулы, – и вижу невероятное: кто-то в нескольких футах передо мной держит поднятой руку в черной перчатке, чтобы пальцы могли ощутить это магическое движение. Я вижу, что это женщина, потому что при вытянутой вверх руке ее бедро выставлено вперед с изяществом, недоступным мужчинам. А может быть, дело в том, как изгибается ее спина, когда она поднимает руку?

Перестав наблюдать за акулой, я ловлю себя на том, что размышляю: кто из находящихся здесь настолько пожелал бы прикоснуться к этой акуле, что стал бы вот так тянуться к ней. Кто, кроме меня, много-много лет назад.

Это дает мне целую секунду свободы действий, но если я стою здесь, тянусь к этой загадочной чаше Грааля, то кто тогда я, которая стоит здесь и наблюдает за всем этим? Неужели прошедшие восемь лет были всего лишь восемью секундами после того, как я тогда вскрыла вены у себя на запястье в городском каноэ? Неужели мое сердце все это время выкачивало остатки моей жизни в воду, пока мозг цеплялся за жизнь, закидывая меня из одного слэшерного цикла в другой. Не попала ли я на «Лестницу Иакова»? Английскую версию «Спуска»? Я – Анна Пакуин в конце режиссерской версии «Тьмы»?

Кажется, я затаила дыхание. Жду, что реальность склонится в одну или другую сторону, как рыба, выброшенная на берег. Она задыхается на воздухе, ее рот беззвучно открывается и закрывается.

Мой рот.

Кто бы это ни был, на ней черная накидка, словно она подобрала и надела на себя драный дождевик-пончо для защиты от этого кровавого дождя.

Вот только я вижу какую-то искру на ее пончо.

Мое лицо холодеет. Все мое тело холодеет.

– Нет, – говорю я, непроизвольно делая шаг назад.

Но да.

Я знаю эту искру. Она с плаща Батюшки Смерти.

Когда кто уж это есть поворачивается, я вижу удлиненную белую в тон накидке маску Призрачного Лица, и от этого мне следовало бы с криком броситься в туннель моей головы, потому что никто, кроме меня, не мог сотворить такое место, в котором я предпочла бы жить, вместо того чтобы жить здесь, потому что все, кого я знаю, умирают.

Но… Что?

Это Призрачное Лицо, вот только у него изо рта торчит язык, как в фильме «Очень страшное кино». Как… нет, нет, пожалуйста.

Это первый набор масок, что принесла Шарона на наши сессии. Я никогда даже не спрашивала, что она сделала с ними, после того как они тоже оказались до смешного неправильными. Я решила, что эти дурацкие ошибки превращаются в прах, как только мы отворачиваемся от них.

Неверно.

– Кто? – тихим голосом спрашиваю я, хотя на самом деле не хочу знать ответа.

Призрачное Лицо смотрит прямо на меня, прямо в мою душу и ждет, когда все это объяснится само собой.

Но оно не объяснится. Не объясняется.

Я качаю головой, нет, и этот Призрачное Лицо делает шаг в мою сторону, словно чтобы помочь мне сообразить. Она даже наклоняет голову, вглядывается в меня – Майкл, очарованный этой ученицей средней школы, которую он пригвоздил к стене здоровенным ножом.

И теперь я вижу, почему кривая ее спины или наклон бедер, когда она поднимала вверх руки, казались мне в достаточной мере говорящими, чтобы опознать ее и под этой накидкой: она не поднимала руку, она держала в ней набалдашник трости?

Она, как в старинном танцевальном номере, кладет на набалдашник вторую руку и теперь опирается на трость перед собой.

– Кто ты? – кричу я, готовая в любое мгновение развернуться и бежать со всех ног.

Призрачное Лицо в ответ пожимает плечами, смотрит на какое-то движение слева от нее – там цокает копытами тощая пегая лошадь, – потом переводит взгляд на меня.

– Послушай, – говорит она, голос у нее хрипловатый и знакомый, но я пока так и не могу понять, кому он принадлежит. А она тем временем левой рукой снимает маску.

Под ней, словно в рекламе шампуня, ярды гладких шелковых волос, светлых, цвета платины. Волосы Шароны. Вместо того чтобы смотреть ей в глаза через маски, которые мы надеваем, я всегда разглядываю ее кудри.

Она встряхивает своими великолепными локонами, словно наслаждаясь наконец возможностью отпустить их на свободу, и, упав ей на спину, улегшись на ее плечи, они обретают привычный для меня вид…

Лицо ее раскрашено на манер Призрачного Лица. А такого я никогда не видела за все мои годы видеомании. Когда Джейсон теряет свою вратарскую маску, под ней обнаруживается его озорное лицо. Когда Лори снимает маску Майкла, то оказывается, что он гораздо привлекательнее своих поступков. Когда Тина снимает маску Фредди, он превращается в аниматронную черепушку.

– Ты спрашивала про этот эпизод из «Когда животные атакуют»? – с ухмылкой спрашивает она, глядя мне в глаза, голос у нее по-прежнему хрипловат.

– Ты… ты не Шарона, – говорю я ей, прокручивая в уме все дальше и дальше все сессии, какие у нас были в парке Основателей. Тогда не было никакой трости, но… она всегда сидела на качелях, когда я приходила, разве не так? И еще: когда я уходила, сутулясь, сессия заканчивалась. Трость, если была какая-то трость, наверное, лежала, присыпанная гравием, разве такого не могло быть?

Но вот волосы. Вся эта неприкосновенная белокурость.

– Джинджер Бейкер? – говорю я и теряю способность дышать.

Но это невозможно. Я чувствовала, как отвертка вонзилась ей в ухо.

Потом время замедляется настолько, что я могу понять, почему эти волосы так красивы, так идеальны: они новые.

У нее было четыре года, чтобы их отрастить.

– Синнамон, – говорю я, испытывая нечто, очень похожее на недоумение.

Она изображает книксен, самый идеальный книксен в истории книксенов и размахивает перед собой маской Призрачного Лица.

Синнамон Бейкер, черт побери.

Та Джинджер, что жила в палате 308 в 2019 году, сказала мне, что ее сестра Синнамон горит жаждой отмщения мне за то, что я способствовала смерти ее родителей. И еще планирует ложно обвинить меня в смерти всех учеников средней школы, которых она убивает.

Мрачный Мельник все испортил, предоставив ей более героические варианты – дал ей шанс сыграть последнюю девушку на высокой сцене, – что типа привело к совершенно другим результатам, она сломала себе позвоночник, но… с ее-то деньгами вполне можно заказать новый? Не забудьте, что та девушка, которую сбил автобус в «Дрянных девчонках», жива-здорова и участвует в рекламных съемках в бюстгальтере.

Каждый день случаются вещи все глупее и глупее.

А Синнамон Бейкер определенно самая дрянная из всех дрянных девчонок.

Нет, девушка-слэшер, то была не Лана Синглтон. В очередной раз ты обвинила Терру-Нову, не имея реальных улик, – одни подозрения и то, что, вероятно, сводится к предрассудкам. Нет, Лана, может быть, не любит тебя или этот город, но это не значит, что она намерена уничтожить его, верно? Может быть, для нее предложение этого фильма фактически предполагало начало процесса исцеления? Предполагало нечто вроде «без ущерба нет и нарушения»?