Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 51)

Вероятно, я заклевала носом. Расслабилась.

Я набираю воздуха в легкие, чтобы закричать, и не только мир перестал вращаться, но и само время перестало тикать. Это дает моему мозгу возможность поразмышлять об отсутствии бороды и щетины на этом темном лице: это индейские черты. У многих индейских мужиков нет волос на лице, не растут. Я не всегда это знала, поскольку была безразлична к усам, а на моей орбите не было других индейцев, кроме моего отца, но Йэззи мне сказала. Что-то о том, что ее братья экономят на бритвах и что это можно назвать единственным возмещением, полученным индейцами.

Но сейчас мне это не слишком помогает. Или не останавливает поля шляпы, которые продолжают подниматься.

Рот под полями начинает ухмыляться, и мне знакома эта ухмылка, ухмылка, при виде которой моя голова начинает непроизвольно качаться, нет, нет, пожалуйста. Моя кровь сгущается и холодным потоком отправляется по моему телу, моя грудь выхолащивается еще сильнее, чем была до этого, и вся я словно падаю в дыру внутри меня. Это… это бездна, которая открывается в стене в «Восставшем из ада», и меня засасывает туда.

И я бы предпочла в конце этого падения оказаться в измерении ада, чем здесь, в лесу.

С моим отцом.

Открывашка Дэниэлс выбрался из озера.

Кристи Кристи в своей презентации не сказала про золотую кирку вот что: она дарит жизнь любому, кто найдет ее в морозилке Иезекииля.

Но из всех людей именно он нашел ее.

Это Джейсон из «Части 6», воскрешенный этой металлической штуковиной, которую Томми Джарвис выломал из кладбищенского забора, приправленного молнией: это лишено смысла, вот только… вот он здесь, занят тем же, чем всегда.

Как и мой отец.

– Нет! – кричу я, подавшись вперед.

Но мало этого, лицо моего отца, этого медленно-поднимающегося-лица, что наверняка делается намеренно для драматического эффекта – такой уж он, – у лица хватает инерции тащить с собой и подбородок, понемногу, словно он видит непрошеное пиво в другом углу комнаты. Но вес ковбойской шляпы наклоняет его голову назад в достаточной мере, чтобы… он человеческое воплощение рожи с автомата по продаже конфеток?

Мачете, которым я с размаху бью по его шее, не срезает его голову, но вонзается на какую-то глубину. Рваный разрез разверзается на его горле и шее, и вся его голова начинает ходить маятником назад-вперед, увеличивая размах, пока поля его шляпы не упираются в полуистлевшую спину, и я не знаю – какая-то рука из «Демонов» высовывается из его шеи.

Предвидя такую вероятность, я предполагаю, что мой отец освобождает одну руку, снимает ее в последнее мгновение с кирки, кладет ладонь на тулью шляпы шерифского помощника, подобранную им, видимо, на берегу, и возвращает свою голову в нормальное положение, а я знаю, что это его слабое место, что у меня есть способ одержать над ним победу: упереться коленями в его спину, схватить его лицо и тащить голову назад изо всех сил, какие у меня есть, пока эта голова не оторвется от тела.

А он уставился на меня своими неподвижными, мертвыми глазами. Это единственное, что в нем не изменилось за годы в озере.

– Кто… – говорит Защитный Шлем.

Оживают две бензопилы.

Мой отец поводит плечами, словно понимает, что за этим последует. Он это прекрасно понимает. То же самое он делал на берегу полчаса назад, когда вышел из озера с остальными потерянными и мертвыми и решил, что остаться может только один.

Он все еще пребывает в настроении «Горца».

Он уводит глаза от меня, останавливает их на Подтяжках-от-Камо, который высоко и свободно держит свою бензопилу, готовясь к решающей атаке. Но прежде чем он успевает сделать шаг, в середину груди моего отца ударяет топор, ударяет с такой силой, что отцу приходится сделать шаг назад, чтобы погасить силу удара.

Подтяжки-от-Камо останавливается. Бородач, уже отошедший на два шага от всего этого, тоже останавливается, и его бензопила работает вовсю.

Я прослеживаю, чья рука держит топор, – оказывается, это Джослин Кейтс, ее грудь вздымается, губы натянуты на зубы, ее глаза чуть ли не извергают пламя.

– Это тебе за моего сына, – говорит она сквозь зубы, она заносит топорик за спину, чтобы нанести удар теперь еще и за мужа.

Дорогих тебе людей все равно не вернуть, нет. Но в попытках можно убить себя.

Мой отец опускает взгляд на эту полевую разновидность операции на открытом сердце. Из его груди вытекает что-то черное и комковатое, но жидкое, как озерная вода.

Явно ничего такого, что он хотел бы видеть.

Не глядя, он одной рукой останавливает в замахе топор, которым Джослин собирается нанести еще один удар, и направляет его обух на переносицу Джослин, из чьего носа тут же начинает хлестать кровь.

Джослин падает, как тряпичная кукла, а мой отец, вместо того чтобы просто зашвырнуть топор куда подальше, хватает его, как бейсбольную биту, чтобы крепче держать в руках, и, раскрутившись, выпускает из рук.

Топор попадает прямо в горло Красной Фланели, почти обезглавливает ее.

Затем, словно все это было поставлено и несколько раз отрепетировано в течение недели, он берется за свою золотую кирку и вонзает ее в живот Высоких Сапог, а потом приподнимает ее на цыпочки.

Она складывается пополам, ухватившись за рукоять кирки, но мой отец выдергивает кирку из ее рук, кишки Высоких Сапог выпадают наружу, они похожи на длинного мясистого ленточного червя, которого она скрывала со второго класса.

– Нет, нет, бегите! – громко кричу я.

Неужели они не понимают, что победить моего отца в открытом бою невозможно? Да, у них есть оружие, и, наверное, в своих зеркалах, перед тем как отправиться через озеро, выглядели они довольно крутыми мужиками, но тут дело серьезное.

Они не знают правил – вот в чем беда. Они не знают, что это мой личный Бугимен. Что это значит? Это значит, что только я могу покончить с ним и способом, который никому не понравится.

Я надеюсь. Если не забуду сложить пальцы крестом.

И конечно, никто меня даже не слышит.

Добро пожаловать в каждый другой день твоей жизни, Джейд.

Бензопила Защитного Шлема всей своей мощью обрушивается на моего отца, но тот выставляет вперед руку, свободную от кирки, достает до ее неподвижной части и выключает прямо на ходу, а его глаза смотрят прямо в душу Защитного Шлема. Брюки в паху Защитного Шлема темнеют, он пытается податься назад, но…

Сверкающая золотая кирка моего отца неторопливо вонзается в грудь Защитного Шлема сбоку, входит в него под мышкой, а потом вытягивает фланель до другой стороны груди, пока материя не начинает рваться, а под ней не обнажается яркое золото, только что очищенное.

– Не-е-е-ет! – снова вскрикиваю я, хотя и знаю, насколько бесполезны мои крики.

Но единственный здесь подготовленный человек – это Баннер.

А его пистолет уже наготове.

Он плечом отталкивает меня в сторону, широко расставляет ноги, нажимает спусковой крючок – раз, два раза – бам-бам-бам, так быстро один за другим и так ниоткуда.

Звуки выстрелов оглушают меня, раскалывают лес на две части. В этой новой тишине я вижу отца, он опустил голову, разглядывает новые дыры у себя в открытой груди. Из них сочится черная жидкость, наводя меня на мысль о том случае, когда Стейси Грейвс притянула меня к себе и я увидела темные вены под ее светлой кожей.

Но пули ее не остановили.

И моего отца они не остановят.

Пули Баннера всего лишь прогнали через него дневной свет, пробки его разложившегося мяса вылетели у него из спины, вероятно для того, чтобы собраться с силами и заползти назад в его ногу, как у Т-1000, забраться во влажный ботинок, стать его частью.

– Беги! – кричу я во всю оставшуюся силу своих легких.

Мой отец улыбается одной стороной лица, как делает это, когда чувствует себя победителем. Такая же улыбка появлялась на его лице, когда один из его вестернов показывали на канале, на который он случайно набрел, и Фарма стонал, откинувшись к спинке стула в позе побежденного, потому что знал, что мой отец никогда не проверяет никакие другие каналы, что фильм он нашел именно там, где тот и должен быть, и все остальные в комнате могут идти в задницу.

Я смотрела из кухни, потому что находиться ближе к ним означало бы, что я развлекаюсь вместе с ними.

Но крутые стрелки из фильмов моего отца – теперь я это понимаю – похожи на него: пуленепробиваемые. Если Неистовый Конь мог не бояться пуль, потому что изрисовал себя градинами, как ему подсказывало его видение, то мой отец мог не бояться пуль, потому что… потому что был убит, сброшен в озеро, как мусор, какой он и есть.

Но ведь это и есть рецепт для слэшера, правда? Для воскрешения ему необходима несправедливость. Отсутствие правосудия придает его деяниям флер благородства. И плевать на то, кем он был. Фредди тоже восстал из мертвых, разве нет? Никто не похваляется насилием над детьми, убийством детей, дурными остротами и вообще злобным характером, но никто не может и отрицать, что сожжение живым, после того как суд его оправдал, было нарушением закона.

Черт.

Но почему теперь, девушка-слэшер?

«Хеллоуин», – отвечаю я.

Тогда почему именно этот Хеллоуин?

Потому что… это восьмая годовщина его смерти? Нет, кому есть дело до числа восемь? Потому что в этот год ему исполнилось бы сорок три… Сколько лет должно было стукнуть Джейсону в «Новом начале»? Шансов ноль. Потому что… ох-ох: тридцать лет с того дня, как утонула Мелани Харди? С того дня, когда мои мать и отец, а также Фарма, Клейт, Лонни и Мисти Кристи – все купались, когда она утонула?