Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 35)

Ничего.

– Прежде он звался просто Фил, – говорю я, скрипя зубами.

– Он ведь индеец, да? – говорит мне в ответ со всей деликатностью Лемми. – Я хочу сказать – коренной американец.

Я не удостаиваю его ответа, просто стучу еще раз и с такой силой, что чувствую боль в костяшках пальцев.

– Он забрал то, что было у него припасено, и бежал? – говорю я, поворачиваясь лицом к озеру, фиксируя, насколько продвинулся пожар.

Но Лемми не смотрит на меня. Он… смотрит на свой телефон?

– Что? – говорю я.

Он наклоняет телефон так, чтобы я могла видеть то, что видит дрон в окно: жилую комнату Фила.

– Похоже, это тебе не конфитюр. – В моем голосе явно слышится поражение, не могу не подумать я.

На белом занавесе за диваном следы крови.

– Нужно позвонить Баннеру, – говорю я, доставая свой телефон. – Шерифу нужно позвонить, вот кому – шерифу.

Но мой телефон разрядился, на аэроглиссере, ремонт которого толком еще не закончился, не было розетки.

Лемми убирает с экрана картинку с камеры дрона, протягивает телефон мне, на экране уже кнопки набора номера. Я с умным видом набираю код региона и первые три цифры, которые у всех нас общие, а потом…

– Серьезно? – спрашивает Лемми, отмечая мой явный провал с набором.

– Обычно я просто набираю его имя, – говорю я, словно оправдываясь. – Я никогда…

– Номеров теперь никто не запоминает, – говорит Лемми с явным недовольством, будто взрослый здесь он, а не я.

– Впрочем, там у него, вероятно, и сигнала нет, – говорю я, наклоняя голову в сторону Терра-Новы… пожара.

Лемми пожимает плечами, но не так, как если бы он сомневался в моих словах, а как человек, осознающий бесполезность правоты одного из нас. Здесь. Этот парень куда как старше своих лет.

– Идем, – говорит он и, не дожидаясь меня, широкими шагами направляется к северной части трейлера. – Здесь, – говорит он и ботинком отводит обтекатель в сторону. Он не прикручен болтами, он каким-то образом подвешен на подшипниках, как москитная дверь перед откатной стеклянной дверью.

– Это что еще за чертовщина? – не могу не спросить я.

– Он говорит, что наркодилеры и индейцы всегда должны иметь путь к отступлению.

– И у нас он есть?

– У вас нет?

Лемми включает фонарик на телефоне.

– Никакой заразы не вижу, – говорит он и оборачивается, словно пропуская меня вперед. На этот счет у меня нет другого ответа, кроме улыбки. Он понимает меня без слов, снова пожимает плечами (как будто это его привычный жест, но при его размерах это логично, поскольку не может же он жить, наводя страх на пугливых смертных одним своим видом) и идет в этот квадрат темноты.

Я отрицательно качаю головой – я, мол, не пойду следом за ним, я не настолько глупа. Но он мой ученик, а я его учитель, верно, мистер Холмс? Ведь вы же были со мной в тот день, когда Лета стала предъявлять мне претензии в связи с моим отцом, верно?

Меньшее, что я могу сделать, – это пойти следом за ним.

Мне легче, потому что размером я с половину Лемми, но и труднее, потому что, ныряя под трейлер, я ощущаю гнилостный запах лосиной шкуры и чувствую, как стены наезжают на меня, чтобы удушить, утопить, наполнить мой рот, нос и уши извивающимися личинками.

Я вскрикиваю и резко и бездумно выпрямляюсь, ударившись головой снизу о пол Фила. Это спальня – здесь, вероятно, спали он и моя мать, так обычно спланированы трейлерные дома.

– Училка? – окликает меня Лемми, освещая путь моему позору фонариком своего телефона.

Вокруг меня поднимается мелкая пыль и ручеек того, что, как я надеюсь, есть кровь, сползающая по моему лицу между моим слезным протоком и носом, создающая иллюзию, будто я плачу кровью.

– Черт, – говорю я, хватаясь за голову.

А если это не кровь? Тогда сортир наверху затоплен, а я ударилась с такой силой, что вода сверху вполне могла просочиться.

«Кровь, кровь, пожалуйста, пусть это будет кровь», – молча умоляю я, может быть, впервые в жизни.

Лемми извлекает из кармана настоящую бандану, какую, возможно, носил настоящий Лемми, и протягивает мне.

– Чистая? – спрашиваю я, хотя и знаю, это звучит грубо.

– Плохой сезон для аллергиков кончился, – ухмыляется Лемми и отворачивается от меня, понимая, что в этот момент мне не очень-то хочется быть у него на виду.

Я промокаю влагу, не могу подтвердить, что это кровь, не попробовав на язык. Но в то же время не могу заставить себя поднести пропитанную влагой ткань ко рту и высунуть язык. Но по тому, как горит кожа у меня на голове, я не могу не воображать, что часть моего мозга просачивается наружу.

– Клейкая лента, – бормочу я и ползу вперед на карачках.

Обитатели лагеря в «Летней расчлененке» именно такой лентой пытались прикрутить на место оторванную голову этому чуваку. Такой же лентой мог бы воспользоваться Карл Дюшам на полосе с запрещенной стоянкой.

Не будь идиоткой, Джейд. Это же просто способ отвлечься от насущного.

– Сюда, – говорит Лемми в нескольких футах передо мной.

Он ударяет боковиной кулака по полу. После следующего его удара люк (о существовании которого Лемми, судя по всему, знал) в полу откидывается вверх на манер «Зловещих мертвецов».

– Священная Ворона! – зовет он, откинув голову назад, но не засовывая ее в люк, потому что в доме наркодилера это надежный способ получить выстрел из дробовика прямо в лицо.

Ничего. По-прежнему.

– Да, это тебе не конфитюр, – говорю я в первую очередь для себя, глядя на то, чем забрызганы стены.

Лемми вытягивается в полный рост, раскидывает в стороны руки, подтягивает сквозь люк ноги с гимнастическим изяществом.

Трейлер слегка покачивается, получив такую прибавку в весе.

Я пробираюсь к бледному квадрату света, смотрю на потолок в пятнах – потолок спальни Фила и моей матери.

Здесь есть и брызги крови.

Я качаю головой – нет, не хочу это видеть, но тут Лемми опускает ко мне в люк свою мощную руку, я позволяю ему поднять меня, как будто ничего не вешу. А это… Леты всего мира, вероятно, не знают об этом, и ничего против нее лично, она родилась так, как родилась, но когда тебе дают почувствовать, что ты как пушинка, что твой вес никак не сломает его?

Я такого никогда не чувствовала.

Но потом я вспоминаю, как Мрачный Мельник схватил Джейса за голову, поднял его перед прилавком в магазине видеопроката, и мне приходится дышать чаще, чтобы прогнать это видение.

Шарона говорит мне, что одна из функций эволюции – наша неспособность забывать травмы. Она говорит, что, когда вороны скапливаются на улице вокруг трупа одного из их стаи, они не оплакивают усопшего, как люди, они собрались, чтобы задокументировать, понять и запечатлеть это в памяти, чтобы ни с кем другим из них такого никогда не случилось.

Точно таким же образом люди, которые не отделались от той или иной травмы, постоянно воспроизводят ее в своей голове. Это стратегия выживания, единственное назначение которой – обеспечить нам безопасность.

Какой бы ни была цена того, что они никогда не смогут двигаться дальше, забыть ужасную сцену.

Я качаю головой, снова пытаюсь оставить это позади, моргаю в относительной темноте спальни моей матери и Фила. Значит, здесь она провела все эти годы, после того как ушла от меня одним прекрасным утром, не взяла ни своей одежды, ни кастрюль, ни сковородок. Ни дочери.

Знаете, я бы лучше вернулась к воспоминаниям о Мрачном Мельнике.

Чтобы лучше сосредоточиться, я сажусь на диван с обивкой из потрепанной ткани, с кофейным столиком из кабельной катушки, с подставкой под телевизор из двух автомобильных покрышек, положенных одна на другую. Оглядывая это помещение, я не могу не признать, что именно так и я обставила бы свою комнату, если бы Лета не подготовила для меня мой дом – с новенькой мебелью, крашеными стенами, коврами с запахом влажного пластика.

– Священная Ворона? – пробует еще раз Лемми.

– Фил? – говорю я, и моему голосу до голоса Лемми как до луны.

– Подождите, – говорит он, тыкая что-то в свой телефон, и это что-то требует всего его внимания. Секунд через двадцать его дрон появляется через люк в полу, отчего я чуть не умираю на месте от инфаркта. Он явно освоил эти штуки гораздо лучше, чем на Четвертое.

– Это как «Звездные войны», – бормочу я, имея в виду появление дрона.

– Как «Империя».

Я тем временем разглядываю брызги крови на занавесках, на потолке.