Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 30)

Я имею в виду совет по условно-досрочному освобождению.

Не летний совет школы, который прежде всего приходит мне в голову, когда я слышу этот голос откуда-то сверху, голос тихий и мягкий: «Мисс Дэниэлс? Дженнифер?»

Сплю я сейчас в старом аэроглиссере Харди, Баннер месяц или два лудил его. Глиссер причален к невысоким старым мосткам его отца, и Баннер всегда был таким основательным и параноидальным во всем, что касалось этого глиссера. Разрешать ли подниматься на мостки в ботинках для гольфа, а не станет ли кто-нибудь просверливать маленькие злобные дырочки в том герметике, которым он покрыл весь глиссер? Не попытается ли кто-нибудь из нас, детей, нацарапать свои гнусные инициалы на пульте управления? Не наберется ли какая-нибудь птичка наглости настолько, что насрет на палубу?

И мне следует перестать называть эти мостки мостками отца Баннера, я это знаю.

Вероятно, именно с этих мостков Эди в первый раз прыгнет в воды озера. Но она уже наверняка делала это, перестань, Джейд. По одной той причине, что тебя заперли в тюрьме, мир не перестает крутиться.

– Ч-что? – говорю я, шарахаясь от прикосновения руки к моему левому плечу, такого легкого, незаметного. Нет, не «руки» – чашки, кружки.

Кто-то будит меня, подсовывая мне кофе.

Я предполагаю, что сейчас случится и что-нибудь похуже.

Я моргаю на ярком солнце – уже давно рассвело, соня, – и вижу рядом нечетко-высокий силуэт на этом легонько покачивающемся суденышке. И теперь я понимаю, почему это был голос с бесконечных собеседований на совете школы.

– Директор Харрисон? – говорю я хрипловатым голосом.

Он держит кружку передо мной, пока я не беру ее.

Это керамическая кружка, не одноразовый бумажный стаканчик от «Дотса». Что, он еще принес кофейник с цепочкой и на шнуре-удлинителе?

– Я не хотел, чтобы кто-нибудь из учеников… увидел вас в таком виде, – бормочет он, повернувшись ко мне спиной (щадя мои чувства) и глядя вдаль над водной гладью.

Прошедшей ночью пожар был виден оранжевым мерцанием. При свете дня он превратился в дым, устремляющийся в небеса.

Что же касается того, почему я оказалась в старом аэроглиссере Харди под драным одеялом, то отчасти потому, что хотела чувствовать себя в безопасности, а потому и упала в те руки, которым доверяла, которые – я знала это – обнимут меня, а отчасти потому, что к тому времени, когда я добралась до пристани прошлым вечером, намереваясь втолковать Салли Чаламберт (поспорить с ней, по правде говоря, спросить, чем она занята, объяснить ей, что все закончилось, что Мрачный Мельник захоронен в Миннесоте), что все мужья и жены, сыновья и дочери, оставленные позади их близкими, которых вооружили бензопилами, не знаю, кто уж они такие, просто стояли на часах, ждали своих, когда они вернутся с покрытыми сажей лицами и пачкой купюр, зажатой в черном кулаке.

Американская мечта, да?

Но для меня это означало слишком много глаз, слишком много свидетелей. А Салли Чаламберт, наш Ангел, куда-то пропала.

Пробираясь к дому Баннера, подальше от совершенно очумевшей толпы – разве все не ушли? – я чувствовала, как ветки царапают мне щеки и руки, и вспомнила, что в прошлый раз этим путем я шла по следам Леты. Я тогда испортила Баннеру вечеринку у костра.

Этот отрезанный кусочек берега против его и Леты задней веранды, где нашли голландского парня, у которого не было половины лица. Но если я пущусь в путь по этой тропинке памяти – тот умер здесь, та купила это там, – то последующая попытка пройти по Пруфроку превратится в хождение по сиропу, разве нет?

Нет, Джейд, ты двинешься по сильно свернувшейся крови.

Будь реалисткой. Не пытайся приукрасить случившееся, смягчить его.

– В каком виде? – спрашиваю я у Харрисона, оглядывая себя, – не знаю, может, на мне и впрямь какой-нибудь синий рабочий комбинезон, может, я забрызгана кровью, может, на мне какое-то нижнее белье, которое вовсе и не мое.

Нет, на мне все еще вчерашнее учительское одеяние – юбка и унылая блузка. И если это как-то оскорбительно или, наоборот, кажется директору слишком вызывающим, то я ведь завернута в драное одеяло.

Но тут я понимаю, в чем дело: я босая.

Ведь в этом все дело, верно?

Я смотрю на Харрисона в непонятливом недоумении.

Как-то раз в первую неделю занятий в учительской зоне отдыха я прилегла вздремнуть на кушетку (как мне сказали, в этом и состоит ее назначение), мои туфли на сравнительно высоких каблуках стояли рядом с кушеткой, а не были брошены куда ни попадя.

Но Харрисон, который после ланча споласкивал свою тарелку в раковине, откашлялся на манер, каким откашливаются все боссы – от такого кашля у подчиненных сразу должна выпрямляться спина, – всем своим видом заявляя, что ему нужна трибуна для крайне важного объявления.

Чин Тредуэй, которую я знала только как учительницу начальной школы, бросала на мои ноги выразительные взгляды, и я не сразу сообразила, что она пытается донести до меня: Харрисон пришел в бешенство при виде босых ног? Серьезно? И он приехал жить в город на озере?

Но на том диване для желающих подремать, когда я в конечном счете сообразила, какой сигнал посылает мне Чин, я опустила глаза на мои ноги – не нарисованы ли крохотные черепа на черных ногтях моих больших пальцев или что (хотя я бы скорее выбрала Призрачные Лица, слава богу) – и типа пошевелила пальцами, приветствуя себя самоё и…

Ого.

Дело было не в том, что Харрисон не выносил вида босых ног. Но в моем случае все куда хуже, верно? На моих ногах отсутствует несколько пальцев.

Его взбесили мои ампутации. Их было две. Мизинец обломился сам по себе, словно решив, что с него хватит. Мир, я выхожу из игры. Как бы то ни было, культяпки этого пальца и двух других пришлось обрабатывать в больнице, срезать омертвевшую кожу, а потом зашивать низ с верхом, и теперь то, что осталось от моих пальцев, напоминает широкую улыбку.

Потому-то я и ношу эти дурацкие гетры, которые вышли из моды в еще 1962 году, но… из двух пар моих учительских туфель только у одной закрытые носки. Когда ты хочешь, чтобы контракт с тобой продлили, хочешь сделать карьеру в этой сфере, может быть, даже посвятить этому свою жизнь, то ты… да, я собиралась сказать «пальцы, место».

Но выразить это можно, я думаю, и другими словами, получше: «прикрой свой срам». Слыша такие слова, одеваясь на работу, ты непременно проникаешься ощущением собственного величия.

Я шевелю своими оставшимися пальцами, высунув ноги за борт, скольжу ими по воде, и мне так хочется погрузить ногу поглубже, чтобы прохладная влага полностью разбудила меня, но… мне нужно натянуть на ноги унылые гетры, которые, вероятно, вышли из моды, когда родилась моя мать.

Потом туфли. В них мои ноги, как в тесных тюремных камерах.

Я стою в них немного неустойчиво, и Харрисон чувствует, как покачивается на воде аэроглиссер.

– Сегодня занятий не будет? – спрашиваю я.

– Отменены, – говорит он, наклоняя кружку, чтобы глотнуть немного с самого верха.

Не из-за Хеллоуина, а по той причине, что жутковатый реквизит Хеллоуина на полосе с запрещенной стоянкой и не реквизит вовсе – школа сейчас место преступления, по крайней мере, пока Баннер не поймет, в чем дело. А это случится еще не скоро.

Я отпиваю глоток кофе и говорю, притом достаточно честно:

– Спасибо. Как раз то, что мне нужно.

– Дороти принесет пышек, – сообщает Харрисон и поворачивается ко мне – привела ли я себя в божеский вид.

Едва ли, чувак.

На заседании совета школы он перечислял многочисленные причины, по которым, если он позволит мне преподавать историю ученикам, это будет не в их, учеников, и всех остальных интересах.

Однако не каждый способен идти поперек желаний Леты Мондрагон.

Может быть, ее отец и был сукин сын и убийца – это тема, которую мы любыми путями пытаемся обходить, спасибо, – но он умел навязывать миру свою волю, уж в этом-то можно не сомневаться. Он никогда не выходил из зала заседаний, не одержав победу над всеми присутствующими. Лета унаследовала это от него. Она не упирается, как бык, всегда проводит свою линию, но с добротой, никто даже не чувствует, что она манипулирует тобой или испытывает свою удачу, но она всегда добивается своего.

А кофе, кстати, хорош. Да, за такой кофе я прикрою свои ухмыляющиеся культяпки пальцев, тут и спору нет.

А вот с отмороженными лунками у меня на лице ничего не сделаешь, мистер Харрисон. Или с этими тремя негнущимися пальцами на руках, чуть ли не откусанными одной мертвой девушкой. Или с этим черным, как ночь, сердцем, распыляющим выхлоп через мои ноздри.

– Вот, опять он здесь, – говорит очевидное Харрисон, будто я могла не услышать этот тяжелый гул. Все тот же красный с белым самолет снижался над поверхностью озера, чтобы зачерпнуть очередную порцию воды. Экая все же чертовщина первым делом увидеть с утра эту чертову хреновину.

– Говорят, что они хотят начать использовать огнегасящее вещество вместо воды, – говорит Харрисон точно так, как об этом должен был бы сказать бывший учитель физики.

– Что вы… м-м-м… – пытаюсь сказать я, но слова мне не даются. «Что вы делаете здесь, у Баннера? Почему вы не покинули город, как все другие здравомыслящие люди? И где твой кофейник, чувак, черт тебя побери?»

– Капитан тонет вместе с кораблем? – Он поворачивается, чтобы произнести эти слова с ухмылочкой и вскинутыми бровями, и так я понимаю, что на самом деле он вовсе не собирался оставаться в средней школе Хендерсона, чтобы сгореть дотла вместе с нею. – А вот что делаете здесь вы, мисс Дэниэлс?