Стивен Джонс – Полукровки (страница 56)

А осталось немного.

Шесть-семь недель спустя Либби работала регулировщицей на строительстве дороги, так что ее не было в трейлере, чтобы отследить, что Даррен рассказывал мне, когда я сказал ему, что никогда не попадусь, как он. Что моя моча и мыши не напугает.

Он смотрел на меня секунд десять, словно принимал решение. Затем он посмотрел на дверь спальни, убедился, что та закрыта, что Грейс-Эллен спит после прошлой ночи, а затем покачал головой, словно все это было глупо. Но затем он посмотрел на основания своих ладоней и все равно мне рассказал.

Конечно, это была байка. Это все, что мы имеем.

Представь себе, что ты дерьмовая вервольфовская стая, сказал он мне. Не как мы, но одна из этих трусливых шаек, что все время выясняют, кто тут альфа, рычат друг на друга, чтобы нагнуть, носят фланелевые рубашки, зло зыркают на людей сквозь дымную мглу своих придорожных закусочных.

Ты думаешь, такое поведение естественно для вервольфов, но оно, на самом деле, перенятое. Из кино, по большей части, но и из программ о дикой природе.

Мы семьи, не стаи.

Некоторые вервольфы пьют «кул эйд» [40]. Даррен велел мне это запомнить.

Короче, ты в дерьмовой вервольфовской стае, и однажды, чтобы показать, кто тут главный, чтобы отметить свою территорию, как ты, думаешь, должен поступить, ты выкапываешь недавно умершую жену одного старого волка. Чтобы преподать ему урок, чтобы показать, кто теперь главный, сказать ему, что он учуял правду на своих ночных дорогах – в городе появился новый волк. Новая стая. Дать начало кошмару.

– Это самоуверенно, – сказал Даррен, держа свою все еще сломанную руку на отлете с одной стороны, затем вытягивая насколько возможно здоровую руку в другую сторону, – и глупо, верно?

Я кивнул, не желая портить рассказ.

Это должен был быть рассказ обо мне, насколько я понимал. Это был ответ на вопрос, который я задавал ему – кто я такой?

– И вот, они выкопали маму, – сказал Даррен, морщась от того, что ему только что пришлось сложить эти слова в таком порядке, – и они не сожрали ее, как настоящие волки, они просто чутка погрызли ее и оставили рядом с домом Деда.

– Ты знал? – спросил я.

– Я был щенком, – сказал Даррен. – Мы все трое были щенками.

– Но не моя мама, – сказал я. – Она была как я.

– Она была моей сестрой, – сказал Даррен ледяным голосом, не отпуская моего взгляда, пока я не отвел глаза, а затем продолжил о Деде, когда он нашел жену под покрывалом из ворон. Деде, ощутившем на ней запах другой стаи.

Они ожидали, сказал Даррен, что Дед сразу пустится в погоню, оставит одежду на дороге, чтобы скользнуть на их гравиевую подъездную дорожку на четырех лапах, роняя длинные жгуты слюны, слепой от горя и ярости.

Но вместо этого, поскольку речь идет о Деде, он постучал в дверь рукой. Очень вежливо, сказал Даррен, как продавец Библий. Сунутая под руку двустволка, длинная, как гусиная шея, была его любимым оружием. Вместо дроби он насыпал туда все серебряные украшения, какие только сумел украсть. Его руки все еще дымились от ожерелий, колец и браслетов.

Первый его выстрел снес половину стаи. Алмазная запонка в серебряной оправе из тридцатишестидюймового ствола может прошить кости лица, как масло, и как только яд попадает тебе в мозги, сказал Даррен, то пиф-паф, и ты мертв.

Тех, кого он не сумел убить, будучи человеком, тех, кто выскочил из задней двери, он догнал на четырех лапах. Он развлекался с ними в полях, в зарослях – ночь была настолько полна воплей, что газетчики из трех графств утром стеклись в Бунсвиль. Но все они запоздали. Не осталось ничего.

Единственной причиной, почему Дед не убил последнего, это то, что рассвет застал его на открытой местности, в резервуаре, где он держал голову парня под водой, пока тот не вырубался, а затем вытаскивал и начинал снова.

Но всегда неплохо оставить одного в живых, сказал мне Даррен. В качестве предупреждения.

Такова была изнанка той истории, версию которой я знал уже много лет. Это была версия с зубами. Но все же.

– И? – сказал я.

– Перемотаем время вперед на десять-пятнадцать лет, – сказал Даррен, затем покачал головой – нет: – Отмотаем на четырнадцать лет.

Двое из детей, вырезанных из чрева женщины того старого волка, которую выкопала молодежная стая, в них была волчья кровь. В третьей не было. Для нее жизнь другая. Вместо того чтобы учиться загонять добычу в лесах, она отправляется в город.

Она встречается с одним парнем, с другим, и когда ее брат дерется с ее гостями, она, в конце концов, не без причины начинает встречаться с кем-то в Бунсвиле, куда Даррену не добраться.

Один из этих парней оставляет ей меня. Как я всегда и знал. Мой милый папочка.

– Ты говоришь, это твоя вина, – сказал я Даррену. – Это не так.

Он просто глянул на меня.

– Ты хочешь знать, за что она так ненавидит овец, – сказал он наконец. – Либби Освободительница. Ты считаешь, что это нормально, что мы должны оставить их жить, поскольку они не причиняют зла никому?

– Другое поколение, – сказал я, пытаясь пожать плечами.

– Это из-за твоего папаши, – сказал Даррен. Вот так.

Я посмотрел на погибший ковер на полу гостиной, пытаясь найти связь с тем, что очевидно для него, и когда мне удалось, лицо мое похолодело, а дыхание стало слишком глубоким.

– Нет, – сказал я.

– Он прятался в городе в течение четырнадцати лет, – сказал Даррен. – Он понимал, что не сможет сразиться с твоим дедом, никто не мог, но заделать щенка его маленькой девочке было на самом деле хуже, чем убить его. Все равно что вырвать ему сердце. А ты – почему ты до сих пор не обратился? Возможно, от того, что ты отчасти овца. Без обид, парень.

– Но овцы внутри волки.

– Вероятно, и ты тоже, – сказал Даррен, не выпуская моего взгляда, так что я мог прочесть, что он не сравнивает меня. – Ты достаточно взрослый, чтобы знать. Твой отец, тот парень, которого Дед отпустил, не обращался после того резервуара, где он чуть не утонул. Вероятно, он уже и забыл, как это делать.

– А моя мама даже и не была волком.

– Но в ней была кровь. Кровь твоего деда.

– Твоя кровь.

– Давай не уходить в сторону… – сказал Даррен, становясь в свою боксерскую стойку, изобразив удар, который закончился легоньким шлепком под подбородок.

Я отдернул голову, не желая играть.

– Он… – сказал я. – В смысле, мой биологический отец.

Этот термин я узнал из телевизора.

Даррен ничего не сказал, что само по себе было ответом.

Мой отец ушел, умер, похоронен, и не обязательно в этом порядке. Я не мог вызвать чарами тот самый день, но Дед рассказывал мне историю о ком-то, кого он знал когда-то, кто сделал это с кем-то, кто заслуживал такого больше других.

Его руки дрожали, когда он мне об этом рассказывал.

Я должен был понять.

Так всегда с вервольфами. Даже когда они врут, они говорят правду.

И теперь я знаю правду о себе. Я был орудием убийства. Я был местью. Я был бременем, которое мои дядя и тетя несли уже десять лет из-за долга перед моей матерью.

Может, я был волком, может – нет.

Но все же серебро…

Я же чуть не погиб от той серебряной петушиной шпоры.

Это должно что-то да значить.

Когда Даррен не мог видеть, я прокусил губу и стал сосать кровь, какой бы она ни была.

В этом году мы так и не покинули Флориду.

В смысле, не все.

То, что, в конце концов, сделало меня чуть благосклоннее к Грейс-Эллен, так это то, что она cмогла победить меня в телевикторинах. Это больше всех ее знаний, историй или уроков рассказало мне, что она и правда была замужем за вервольфом.

Поскольку она знала кого-то, кто купит фургон Рэйфорда, не задавая вопросов, она могла перестать ходить на работу. К тому же БНП больше не существовало, от конторы осталась только вывеска на заброшенном здании. Либби посетила всех остальных техников за одну ночь, чтобы посмотреть, кто соответствовал тем запахам, которые она запомнила по тюрьме Даррена.

Никто из них не увидел следующего утра.

Она разбросала их, как дерьмо, по городу и сказала, что даже это слишком хорошо для них.

– Она забывает, как быть человеком, – однажды сказала Грейс-Эллен Даррену, когда думала, что я дальше по коридору, чем был на самом деле.

– Она просто грубовата, – ответил Даррен. – Как некий братец, которого ты, может, знаешь, а может, не знаешь …