Стивен Джонс – Полукровки (страница 55)

Либби была уже там, она оттащила Грейс-Эллен, обняла, не давая ей биться, пинаться.

Они обе упали на пол, и Либби держала ее, упираясь лицом ей в спину.

Но ее глаза не были мокрыми, как следовало бы ожидать.

Плач – для людей.

Либби была далеко не человеком.

То, что мы узнали от Даррена в тот день – он то отключался, то приходил в себя, – и у Грейс-Эллен не было другого средства, кроме как держать его голову у себя на коленях на заднем сиденье нашей лодки «Каталины», – это то, как он… но он все время начинал смеяться. Поскольку ему это нравилось – его споили и похитили.

Он всегда говорил нам, что у него есть задатки настоящего ниндзя, прирожденного убийцы, самого смертоносного убийцы в мире. Оказалось, что в нем гораздо больше от пирата.

Грейс-Эллен убрала его грязные пряди с его глаз.

Его подбородок и скулы были гладкими как у ребенка, совсем новенькими. Он обращался столько раз, что изголодался и превратился в кожу да кости. Его тело, возможно, даже поглотило его костный мозг, высасывало его, чтобы снова и снова перестраивать его, из меньшего и меньшего количества материала.

Грейс-Эллен зафиксировала его руку между двумя журналами, которые купила на собственные деньги на заправке. Завязала их резинками от волос. И потому ее рыжие волосы накрывали их обоих.

– Я знаю, что моя моча… – сказал Даррен, потом начал заново: – Если бы я знал, что моя моча так дорого стоит, я бы все время ею торговал, верно? Мы бы стали вервольфами с Беверли-Хиллз. Мы бы… – Он потерял мысль, повернулся, чтобы закашляться в плоский живот Грейс-Эллен.

Либби держала одной рукой руль, второй вцепилась в зеркало заднего обзора, словно удерживала весь мир одной грубой силой.

Жена Рэйфорда не знала, где его скрадок – настолько он ей не доверял, – но она знала, что он обычно паркуется на том повороте сразу за кабинетом таксидермиста. Этого вместе с двумя комбинезонами, которые Либби нашла в фургоне, в котором мы ехали, будет достаточно.

Когда мы нашли его «пикап», Либби вышла из машины, уже снимая одежду Грейс-Эллен.

Я последовал за ней, стряхнул семена с ее рубашки и брюк и сложил аккуратно, как умел, – а умел я не очень.

Прежде чем вступить в зеленые-зеленые травы Флориды, она поднесла к носу комбинезоны еще раз и вдохнула Рэйфорда всего целиком, вплоть до его первого киоска с лимонадом.

Я сидел в машине вместе с Грейс-Эллен и Дарреном все еще на заднем сиденье, и «Каталину» встряхивало каждый раз, когда мимо проносилась большая фура.

Поскольку сидеть, обернувшись назад, перегибаясь, как через ограду в зоопарке, было неудобно, я смотрел на них в зеркало заднего обзора. Даррен выделывался.

Полумертвый, он все еще тянулся своей здоровой рукой, чтобы потрогать родинку на щеке Грейс-Эллен, посмотреть, настоящая ли она.

Когда он улыбнулся, стали видны его обломанные зубы. Грейс-Эллен поморщилась.

– Не выиграть мне конкурс красоты, – сказал он, пожал плечами и поправился: – То есть больше не выиграть…

Когда Грейс-Эллен цыкнула на него, он сказал, что она, однако, могла бы все еще выиграть парочку.

Если она была на десять лет старше Либби, то она была и на десять лет старше Даррена. На десять лет старше прежнего Даррена.

Когда мы приехали во Флориду, он уже опережал Либби на несколько лет. А после своего плена, сейчас, подумал я, он сравнялся возрастом с Грейс-Эллен.

Его схватили, как он сказал, сильно прыснув ему прямо в лицо. Наверное, этого было бы достаточно, чтобы переморить всех термитов в Африке, да еще и большинство муравьев, а может, пару носорогов, этих рогатых ублюдков. Когда он очнулся, он был уже в клетке.

– Ты слышал ее? – спросил я, регулируя зеркальце в противосолнечном козырьке как можно ближе к его лицу. – Ты слышал Либби, когда она выла?

– Либ не воет, – сказал Даррен.

– Это было прекрасно, – сказала Грейс-Эллен, от чего Даррен посмотрел на нее с большим интересом.

– Что? – сказала она.

– Пойду отолью на пару двадцатипятицентовиков, – сказал Даррен и сел, как смог.

Теперь, когда он узнал, что его моча стоит денег, я понял, что это станет его новой шуткой.

С этим я смог бы смириться.

Может, однажды даже использую ее.

Грейс-Эллен стала его костылем, вместо того чтобы отпустить его, шатающегося. Она стояла рядом с ним, когда он оперся на нее и помочился.

– Не надо тебе обращаться, пока у тебя сломаны кости, – сказала она, помогая ему застегнуть ширинку одной рукой. – Она начинает срастаться, знаешь?

– Похоже, тебе тогда придется побыть рядом, – сказал Даррен, – помогать мне выздороветь. В смысле, я могу забыть. Типа могу начать обращаться каждую ночь.

Грейс-Эллен опустила глаза и улыбнулась, я всегда читал про это, но никак не мог понять, маленькой девичьей улыбкой.

– Черт, – сказал я, и все мы втроем повернулись на сухой шорох из деревьев.

Это был Рэйфорд.

Он был вымотан до предела.

Нет. Я знал, что его загоняют. Когда Либби нашла его в скрытке, она могла бы прикончить его прямо там, разрисовав стены его кишками. Она могла настичь его в любой момент, покалечить и приволочь за шкирку, не кусая сильно, чтобы не убить.

Но это было бы слишком легко.

Он не заслуживал легкой смерти.

Люди говорят, что вервольфы – звери, но они ошибаются. Мы намного хуже. Мы люди – но с клыками, когтями, с легкими, которые помогают нам бежать двое суток подряд, с ногами, пожирающими расстояние.

Рэйфорд выскочил наружу, его композитный лук волокся по земле, лямка лука все еще была обмотана вокруг его запястья. На лице Рэйфорда были ссадины от веток, в паху расплывалось темное пятно мочи, он хрипло дышал.

И все же он стоял, пока не увидел Даррена.

– Рэйфорд, – сказал ему Даррен беспечно, как только можно.

– Грейси? – сказал Рэйфорд Грейс-Эллен, а она только ожгла его взглядом, положив открытую ладонь на грудь Даррена, словно защищая его. Словно могла.

А затем из деревьев послышался низкий ровный рык Либби.

Рэйфорд отпрянул, посмотрел на Даррена и Грейс-Эллен.

– Что-то… какая-то хрень идет за мной! Что-то вроде…

В этот момент Либби страшно зарычала, даже затрясла маслянистые флоридские кусты, чего ни один уважающий себя вервольф на охоте не сделает.

Но это уже не было охотой.

В конце рык Либби перешел в открытый крик, ради которого ей пришлось поставить на землю передние лапы, и глубокие инстинкты внутри Рэйфорда отозвались, как инстинкты его сородичей отзывались тысячи и тысячи лет назад.

Он снова попятился, выбрался на щебенку у обочины дороги, затем на асфальт, скребя по нему стеклопластиком, по-прежнему смотря в сторону того звука, ужасного звука, и то, что я чувствовал в земле уже тридцать минут, наконец материализовалось: большие фуры, проносившиеся мимо взад-вперед ровной чередой, возможно, с какой-то стройки.

Либби слышала их прохождение за несколько миль. Высчитывала время.

Я втянул воздух – зачем, я не знаю, никогда не узнаю, потому что пальцы Грейс-Эллен легли мне на глаза в последнюю минуту, так что я только услышал долгий скорбный гудок и удар мяса о хром.

Рука Грейс-Эллен оторвалась от моего лица, когда она наклонилась вперед, чтобы плюнуть на дорогу, где лежал Рэйфорд. Наклонилась, плюнула, а потом закричала, словно хотела выплеснуть всю свою злость и скорбь по умершему мужу сразу.

– Кажется, я влюбился, – сказал Даррен, глядя на нее.

В воздухе все еще витал красный туман, клубящийся в кильватерном следе.

Я сомкнул губы, чтобы не вдохнуть его, и вздрогнул от звука блокировки пневматических тормозов полуприцепа. Его шины оставляли аккуратные черные полосы, которые нужны копам, чтобы объявить, что это авария.

Однако копы никогда не узнают правды.

Вервольфы – это мы, те, кто должен нести это. Мы те, кто помнит зернистое влажное ощущение, когда оно оседает на наших щеках.

Через минуту появилась Либби на двух ногах. В волосах ее были трава и листья.

Она посмотрела на Даррена. Ее морда почти закончила втягиваться, и, поскольку ей больно было видеть, как он худ и переломан, она пошла к машине за одеждой. За тем, что осталось от нашей жизни.