Стивен Джонс – Полукровки (страница 58)

– Я подумал, что ты захочешь это, – сказал он. – Поскольку я иду к моей судьбе и все такое.

Это была маленькая черная бархатная коробочка из-под кольца. Волосы моей мамы.

Я отвел от коробочки взгляд. От мамы.

Я покачал головой, это все, что я мог сделать, и отдал ее ему.

– Увези ее отсюда, – сказал я. – Она хотела бы этого.

Это было ложью, поскольку я никогда и не знал ее по-настоящему.

Но, возможно, и знал.

Она была девочкой, которая уехала в город, которая влюбилась. Она была девочкой, воспитанной волками.

Даррен посмотрел мне в лицо для верности.

– Парень, я же вернусь, увидишь, – сказал он, толкая меня в плечо. Я отшатнулся, держа по-прежнему руки в карманах.

– Иди, – сказал я ему.

– Ты будешь ждать меня здесь? – сказал он с улыбкой в голосе и, прежде чем я успел что-то сказать, сунул свой средний палец в рот, нарисовал мокрый знак Х у меня на лбу, сказал мне, что это метка, а затем пошел вверх по трапу, переставляя ноги с пятки на носок. Грейс-Эллен ждала его наверху, он очень старался все время смотреть на нее, поднимаясь шажок за шажком.

Я не стирал Х со лба до самой Джорджии.

Нет, то есть этот Х до сих пор здесь, до сих пор отмечает меня.

Глава 18

Волк, как я

– Сжечь что? – говорит племянник своей тете.

Она только что сказала ему, что он должен это сжечь.

Сейчас за рулем он. Он ведет не-гран «Торино» [41] с треснутой рессорой и двумя лишними дверьми. Настоящая вервольфовская машина. У племянника нет прав, но в шестнадцать лет он выглядит уже достаточно взрослым, чтобы его не тормознули в любом случае, но он все еще достаточно молод, чтобы удрать если что.

– Я знаю, что ты все записывал и держишь записи в той обувной коробке, которую прячешь в том голубом рюкзаке, – говорит его тетя. – Про нас.

Племянник меняет руки на руле.

– У нас же никогда не было фотокамеры, – говорит он. Его единственное оправдание.

– Это мило, – говорит его тетя. – И глупо.

Это Арканзас. Его край.

– Это другое, – говорит ей племянник. – В смысле, то, как я это делал. Никто ничего не поймет, если найдет. Если попытается найти.

Тетя смотрит на него, на мгновение задерживает на нем взгляд.

– Ты хочешь сказать, что говоришь обо всем этом иносказательно?

– Ты могла бы бороться с медведем, – говорит племянник.

– Могла бы, – отвечает тетя.

Этого достаточно.

Все четыре стекла опущены.

Пока нет никаких зданий. Нет людей.

– Здесь, – говорит тетя, и племянник тормозит тяжелую машину.

Сейчас они на грунтовке.

– Я горжусь тобой, – говорит тетя.

Племянник не говорит ничего.

Три недели назад в одном мотеле в Техасе, куда они приехали специально на берег, чтобы посмотреть, как проходят большие корабли, племянник проснулся, ощутив во рту что-то, чего он не мог осознать.

Это был его язык.

Он был толстым, широким и грубым, и шевеление им вызывало сухую рвоту, и когда он ссутулился, позвонки в его спине сомкнулись туго, как молния. Это только сцепление, прежде чем они жестоко вцепляются друг в друга. Он изгибается от боли, но спрятаться негде. Несколько мгновений он касается матраса только головой и пятками, словно сквозь него проходит электрическая дуга.

Держи ладони раскрытыми, вспоминает смутная часть его сознания.

Не то чтобы он мог сжать кулаки.

Когти выстреливают, словно длинные кости его пальцев медленно выдвигаются. И его зубы, его челюсть выпирает вперед, забирая костную массу с затылка его черепа, где корчатся его воспоминания. Он пытается схватиться за Либби, но ее зубы вонзаются в его шею так, чтобы она могла утащить его в лес, но он продолжает падать на пассажирское кресло одного из фургонов Даррена, где он прячется ниже уровня окна.

А потом его ноги.

Его пальцы ничто по сравнению с утонченной пыткой, когда его колени выворачиваются назад, и от давления таз готов треснуть пополам. Он мотает головой – нет, пожалуйста, хватит, – он тянется к потолку комнаты мотеля, чтобы понять, что суставы его плеч позволяют ему теперь двигаться более по-собачьи. Желтое вспыхивает у него за глазами, переходя в дымчато-серое, а затем мягко-черное. Словно пепел ложится ему на лицо.

Он потерял сознание. Он понимал, что происходит, Либби рассказывала ему, есть предел, за которым мозг отключается, чтобы защитить себя, но знать – не значит, что ты сможешь это остановить.

В своем первом волчьем сне он скакал по меловому полю, и во всем этом месте не было достаточно воздуха, чтобы наполнить его легкие.

Он проснулся, пиная ногами простыни.

Его когти продолжали цепляться за них.

Он открыл глаза, и комната была полна запахов, полна историй, которые рассказывают запахи.

У него годы уйдут, чтобы перепробовать каждый.

Он поскреб дверную ручку, чтобы выскочить в ночь, но не смог открыть ее. Потому он бегал по комнате, пока не глянул в зеркало. Он не узнал себя.

Он шагнул вперед на своих тощих ногах, навалился передней частью на стойку, одной лапой царапая пластиковую раковину, и это не было реальностью, пока он не коснулся носом носа своего отражения и не отпрянул.

Действуя инстинктивно, совершенно не думая, он лает на того другого волка и отскакивает, испугавшись своего голоса. Отпрыгнув, он запутывается в плечиках, повешенных на рейку, и потому выдирается сильнее, больше слышит, чем чувствует, как рычит от отчаяния.

Наконец он думает, что выпутался, но рейка и вешалки все равно волочатся за ним.

Теперь он целенаправленно огрызается, оборачиваясь назад.

Рейка превращается в щепки так быстро, что кажется, что она скорее делает вид, чем по-настоящему разлетается от стального укуса его челюстей.

Племянник выплевывает щепки, лапой счищая их со стороны своего языка.

Он чувствует в них лес. Он может ощущать дерево на вкус.

Он снова зарычал, просто чтобы послушать этот глубокий рык.

Снаружи, на парковке мотеля, двое мужчин в защитных касках идут от грузовика к дверям. Женщина шумно вдыхает сигаретный дым возле автомата с кубиками льда. На втором этаже вот-вот проснется ребенок, поскольку он только что забрыкался во сне.

Мир полон такого, чего он никогда и не знал.

Слышались крохотные ножки в стенах, мягкие крылья кружились вокруг лампочки, и поверх всего – летучие мыши с их пронзительными криками.

Племянник почувствовал, что его горло распухает.

Он снова пошел к двери, на сей раз чтобы просто ткнуться влажным носом в ручку. От нее по нему прошла искра, и он снова отпрыгнул, приземлившись задними ногами на кровать.

Шкура его дрожала. От радости. От скорости. От голода.

Но маленькое мусорное ведро было пустым.