Стивен Бакстер – Трансцендентные (страница 10)

— Простая справедливость — это философское руководство, — сказал Джон. — Парень из Миннесоты использует свою щедрость, чтобы субсидировать своего коллегу из Айовы. И если в будущем что-то изменится, поток средств всегда может пойти в другую сторону. Я думаю, люди принимают это; все это явно справедливо. — Он даже сказал, что вы могли бы распространить это на планетный масштаб — не через судебные иски, как Соединенные Штаты против России, Китая, но посредством "планетного торга". Выигравшая Канада могла бы выручить проигравшую Индию, и так далее.

Джону пришлось проделать большую работу в различных агентствах Управления. Само понятие Управления основывалось на принятии ответственности за свои действия, на признании истинной стоимости того, что вы сделали, или на разделении какой-либо выгоды. Но, конечно, вы всегда ставили "выигрыш" и "проигрыш" в кавычки; на самом деле все это были просто перемены, которые в разной степени затронули всех.

Но я думал, что все это равенство, балансировка, налогообложение и справедливость были всего лишь способом распределения последствий потепления, а не уменьшения этого воздействия в первую очередь. Мне пришло в голову, что здесь скрыто ограниченное допущение, что какое-то время все будет продолжаться примерно так же, как и было — может быть, разваливаясь, но делая это медленно, оставаясь более или менее терпимым, управляемым. Но что, если нет?..

Джон начал рассказывать мне о книге, над которой он работал.

— Погоди, — сказал я. — Книга?

Он самодовольно ухмыльнулся. — Это все о будущем денег.

Он развивал идею, восходящую к Джону Мейнарду Кейнсу, экономисту, работавшему в середине двадцатого века. — Вы бы вели международную торговлю в совершенно новой валюте, которая приносила бы отрицательные проценты. Таким образом, вы, естественно, как можно быстрее потратите свое уменьшающееся богатство, что увеличит торговлю и экспорт других стран. Это новая парадигма, — сказал он. — Способ избежать долговых гор прошлого и стимулировать глобальную торговлю, на которую мы полагаемся. Почему нет? Деньги — это всего лишь ментальная конструкция. Мы можем устанавливать их правила так, как захотим. У меня есть кое-какие контакты в администрации по делу о Китае, и я думаю, что смогу заручиться некоторой поддержкой…

И так далее. Я слушал все это с тошнотворным чувством. В то время как я, инженер, был пережитком девятнадцатого века, печальным персонажем Жюля Верна, возможно, мой умник брат действительно был архетипом нашего времени, современным героем. — Итак, ты собираешься стать более заметным, чем когда-либо, — сказал я. — Я никогда не смогу вырваться из твоей тени.

Он рассмеялся. В моих словах была доля искренней горечи; конечно, заметной для него. — Я приглашу тебя на презентацию книги, — сказал он. В ту ночь мне удалось поспать, но совсем немного. Я встал рано и вышел из дома.

Спустился к побережью и шел, шел и шел. Я никуда не собирался уходить; просто пытался избавиться от содержимого своей собственной головы, как мудро посоветовал мне психотерапевт авиакомпании.

Повсюду поднялось разъяренное море. Вода смыла заборы, волны захлестывали лужайки, и пальмы склонились над водой, подмытые, наверняка обреченные. Один парень построил курятник прямо на краю своего участка, в нескольких метрах от моря. Когда подул ветер, цыплята, должно быть, промокли до перышка от ужаса; мне стало интересно, какие яйца он от них получил.

Все это было удручающе предсказуемо. Флорида всегда была плоской и заболоченной. Усилия человека на протяжении веков вытеснили оттуда воду и отвоевали большую часть суши. Но теперь океан возвращался. Даже водоносный горизонт Флориды был загрязнен солью, а также промышленными отходами. Для флоры и фауны это также не стало хорошей новостью. Соленая вода, которая теперь с каждым приливом проникала вглубь суши, нанесла ущерб пресноводной экологии. В наши дни Эверглейдс не был тем местом, куда ездили туристы; гниющие овощи, которыми были забиты мертвые болота, воняли до небес. Говорили, что крокодилы все же выжили, питаясь гниющим мусором вокруг них, пережив это событие вымирания, как они пережили множество других.

Ветер изменился и задул с моря. Этот океанский бриз пах отвратительно, удушливой вонью, как будто где-то горит резина. Это был коктейль из токсинов, который, возможно, разнесло ветром с обширных промышленных пустошей Центральной Европы, Африки или даже Азии: часть этой дряни поднялась очень высоко и могла даже обогнуть Землю.

Я задавался вопросом, как бы я относился ко всему этому, если бы был счастлив, как дети Джона. Однажды я обсуждал это с Джоном, единственный раз, когда осмелился, единственный раз, когда был достаточно пьян, когда его жена не мешала.

— Стремление к счастью — наше неотъемлемое право, Майкл, — сказал он. — Помни, так написано в Конституции. Каждый родитель прежде всего хочет, чтобы его ребенок был счастлив. Мы пытаемся заботиться о них, мы даем им образование, деньги, чтобы максимально увеличить их возможности преуспеть в жизни — но, в конце концов, конечной целью является счастье. На самом деле, этот аргумент восходит к Аристотелю; он утверждал, что любое другое благо — это средство достижения цели, но счастье — это цель.

— Умный парень.

— И теперь мы знаем, что по крайней мере пятьдесят процентов вероятности вашего счастья передается по наследству, даже без изменений. Но мы можем изменить это. Мы — первое поколение, которое может гарантировать счастье своим детям.

Итак, вы пичкали своих детей лекарствами и терапией. Или вы соединили их геномы, как это сделал Джон, чтобы сделать их счастливыми во что бы то ни стало.

Мне показалось, что я увидел что-то, скользящее по низкорослой траве дюн. Возможно, это была древесная змея, которая попала во Флориду и другие части континентальной территории Соединенных Штатов с Гуама через Гавайи. Чертовски ядовита и является злобным врагом птиц. С другой стороны, рецепты мяса древесных змей дополняли меню ресторанов Майами.

Они могли вырасти до трех метров в длину. Вид того, как они скользят по траве, заставил меня содрогнуться. Я повернул назад, направляясь домой. К тому времени, когда я вернулся домой, было около восьми утра.

Моей матери уже не было дома, она возилась с растениями в горшках в верхней части двора, с подветренной стороны дома. Она стояла на коленях на коврике с перилами, садовом пособии пожилой леди. Но ее пальцы без перчаток были покрыты коркой грязи, и она принялась копать с удвоенной силой.

Я вспомнил, как она всегда любила свой сад. Когда мы были детьми, я думал, что она любила его больше, чем нас. Теперь, наблюдая за ней, я не был так уверен, что мы ошибались.

Она раздраженно подняла взгляд, когда моя тень упала на нее. — Ты пропустил свой завтрак, — сказала она.

— Я не был голоден.

— Я тебе что-нибудь приготовлю. — Она шмыгнула носом. — А еще лучше, сделай это сам.

— Правда, я в порядке.

— Новостей нет. Я имею в виду Тома.

— Знаю.

— Уверена, все будет хорошо. Если бы не это, ты бы уже услышал.

— Наверное, ты права. — Я сел рядом с ней на деревянный пол веранды. Рядом с ней стоял кувшин с лимонадом; я взял стакан.

— Не думаю, что ты захочешь мне в этом помочь, — сказала она.

— Не особенно.

— Куда ты ходил пешком?

— Никуда конкретно.

— О, ты всегда такой неопределенный, Майкл, ты сводишь с ума.

— Мам, ветерок с моря…

— Знаю. Раньше воздух здесь был таким чистым. Одна из причин, по которой мне всегда это нравилось. Теперь это похоже на Манчестер.

— Да. — Я наблюдал, как она упрямо выкапывает корни своих растений. — Это не очень полезно для тебя.

— Мои легкие сделаны из кожи. Не утруждай себя.

— Они эвакуируют Майами-Бич, не так ли?

Она фыркнула. — Нет, это не так. Никто не использует это слово. Существует программа перемещения. Миграции, если хочешь так выразиться. Эвакуация — это то, что делают беженцы, — строго сказала она. — Это не значит, что завтра мы окажемся под водой.

Я знал, насколько это было болезненно. С тех пор, как в Америке исчезли автомобили, наступила эпоха, когда вы оставались дома, а не путешествовали, эпоха деревень, местных вещей. И с тесным сообществом было трудно расстаться.

— У нас есть программа соглашений с другими населенными пунктами, — сказала она. — В Миннесоте, например. Джон помогал вести переговоры о поселениях. — Я этого не знал. — Семьдесят пять здесь, сто там. Всегда семейные группы, конечно. — Это нужно было спланировать, сказала она. Нельзя было допустить, чтобы оставшееся сообщество просто пришло в упадок. Поэтому существовали схемы стимулирования, чтобы учителя, врачи, государственные служащие продолжали работать здесь, даже несмотря на то, что их не ждала долгая карьера. — Это долгосрочная программа. В своем роде культурное достижение.

— Но Миннесота находится далеко от моря, — сказал я.

— Ну, я это знаю, но с этим ничего не поделаешь. Хуже всего то, что все, — она неопределенно взмахнула лопаткой, — рассеяно. Вся история здесь. Культура.

— История? Мама, ты здесь новенькая. Ты из Англии!

— Да, но так же, как и все новички, кроме индейцев теквеста. В этом часть очарования этого места. Понимаешь, я думаю, важно, чтобы мы остались. Мы, старики. Разве это не то, чем являются старики, символами прошлого, преемственности? Если мы уйдем, то это место просто умрет. И что тогда будет с людьми?.. На самом деле, очень странно жить в месте, у которого нет будущего, признаю это.