Стивен Бакстер – Блистательные (страница 17)

Хама протянул к ней руки в перчатках, движимый желанием обнять ее, но это, конечно, было невозможно.

— Пожалуйста, — прошептала она тонким, плохо различимым голосом. — Это Рет. Он планирует убить Джимо.

Номи побежала вниз по склону холма, подпрыгивая при низкой гравитации.

Хама сказал Сарфи: — Не волнуйся. Мы поможем твоей матери.

Теперь он увидел гнев на этом расплывчатом, нечетком лице. — В Лету ее! Спаси меня… — Пиксели рассеялись, превратившись в бессмысленное облако, и погасли. Каллисто вернулась к огромному дереву.

Ствол взмыл ввысь, олицетворяя строгую логику, историю и последовательность. Она похлопала по его шкуре, и ее прочность придала ей уверенности. И теперь не было ни Ночи, затаившегося чудовища, поджидающего наверху, чтобы помешать ей.

Не обращая внимания на боль в заживающей плоти и порванных мышцах, она начала карабкаться вверх.

Когда она поднялась над нижним переплетением стволов и наткнулась на слитную верхнюю часть, искать расщелины стало сложнее, как и в прошлый раз. Но она погрузилась в ритм подъема, и как бы высоко ни забиралась, на гладкой поверхности ствола, казалось, были выбоины и выступы, которых было достаточно, чтобы поддерживать ее продвижение.

Вскоре она намного превзошла высоты, которых достигла во время своей первой попытки. Туман здесь был густой, и когда она посмотрела вниз, земли уже не было видно: огромный ствол поднимался из абсолютной пустоты, словно уходя корнями в небытие.

Но ей показалось, что она видит тени, движущиеся по стволу, уменьшающемуся в размерах: другие люди с пляжа, по крайней мере, некоторые из них, последовали за ней в ее невероятном приключении.

И она продолжала карабкаться.

Ствол начал разделяться на огромные изогнутые ветви, которые пробивались сквозь густой туман. Она остановилась, глубоко дыша. Некоторые из ветвей были тонкими, веретенообразными, отходящими от основного ствола. Но другие были гораздо более прочными, дороги, которые, казалось, были прикреплены к невидимому небу.

Она выбрала самую прочную на вид верхнюю ветку и продолжила карабкаться. Из-за поврежденной руки она продвигалась медленно, но уверенно. На самом деле пробираться по этой наклоненной ветке было труднее, чем карабкаться по вертикальному стволу. Но она смогла найти опоры для рук и места, где могла бы обхватить ветку руками и ногами. Туман сгущался все сильнее, пока она не перестала видеть вокруг себя ничего, кроме этой ветки: ни неба, ни земли, ни даже остального этого огромного дерева, как будто не существовало ничего, кроме нее самой и подъема, как будто она целую вечность карабкалась по этой ветке, которая начиналась из тумана и заканчивалась в тумане. А потом, без предупреждения, она прорвалась сквозь туман. В яме, вырытой в сердце Каллисто, освещенной единственной висящей лампой в виде шара, Джимо Кана неподвижно лежала на плоском жестком тюфяке. Ее брат, склонившись над ней, обрабатывал ее лицо блестящим оборудованием. — Это не повредит. Закрой глаза…

— Прекрати это! — Сарфи бросилась вперед. Она прижала ладони к лицу Джимо, вскрикнув от боли, вызванной нарушением протокола.

Джимо повернулась, ничего не видя. Хама увидел, что на ее лицо была надета серебристая маска, обтягивающая кожу. — Сарфи?..

Номи шагнула вперед, держа лазерный пистолет наготове. — Прекратите это непристойное поведение.

На Рете тоже была маска, шапочка поменьше, закрывавшая половину его лица; открытый глаз смотрел на них жестко, подозрительно, расчетливо. — Не пытайтесь остановить нас. Вы убьете ее, если попытаетесь. Отпустите нас, Хама Друз.

Номи направила пистолет ему в голову.

Но Хама дотронулся до ее руки. — Пока нет.

Джимо Кана, лежа на своем тюфяке, повернула голову, ничего не видя. Она прошептала: — Вы многого не понимаете.

— Вам лучше заставить нас понять, Рет Кана, — огрызнулся Хама, — прежде чем я спущу Номи с поводка.

Рет расхаживал взад-вперед. — Да, технически это своего рода смерть. Но ни один из фараонов, которые проходили здесь, не делал этого против своей воли.

Хама нахмурился. — Технически? Проходили?

Рет погладил металл, прилипший к лицу Джимо; его сестра повернула голову в ответ. — Основная технология — это интерфейс с мозгом через зрительный нерв. Таким образом, я могу связать квантовые структуры, которые кодируют человеческое сознание, со структурами, хранящимися в бактериях Каллисто, или, скорее, структурами, которые служат воротами в конфигурационное пространство…

Хама начал понимать это. — Вы пытаетесь загрузить человеческий разум в свое конфигурационное пространство.

Рет улыбнулся. — Видите ли, было недостаточно изучать конфигурационное пространство из вторых рук, с помощью квантовых структур, встроенных в эти безмолвные бактерии. Следующим шагом должно было стать непосредственное восприятие с помощью органов чувств человека.

— Следующий шаг в чем?

— Возможно, в процессе нашей эволюции, — пробормотал Рет. — С помощью кваксов мы изгнали смерть. Теперь мы можем разрушить стены этого театра теней, который называем реальностью. — Он посмотрел на Хаму. — Эта мрачная яма — не могила, а врата. А я — привратник.

Хама напряженно произнес. — Вы разрушаете умы ради обещания загробной жизни — обещания, состряпанного из теории и соскоба бактерий-криптоэндолитов.

— Это не теория, — прошептала Джимо. — Я это видела.

Номи проворчала: — У нас нет на это времени.

Но Хама невольно спросил: — На что это было похоже?

По словам Джимо, это был огромный, раскинувшийся пейзаж под высоким небом; она мельком увидела пляж, волнующееся маслянистое море, огромную гору, окутанную туманом…

Рет расхаживал взад и вперед, широко раскинув руки. — Мы остаемся людьми, Хама Друз. Я не могу постичь многомерный континуум. Поэтому я искал метафору. Человеческий интерфейс. Пляж из пыли реальности. Море энтропии, хаоса. Структуры, объединенные с живыми существами, формы ландшафта представляют собой последовательность — то, что мы, существа, привязанные ко времени, воспринимаем как причинно-следственную связь.

— А поднимающееся море?

— Космическая угроза со стороны ксили, — сказал он, слегка улыбаясь. — И еще более масштабный рост энтропии во Вселенной, который приведет к уничтожению всех возможностей.

— Конфигурационное пространство реально, Хама Друз. Это не новая идея; Пла-тон понял это тысячи лет назад… Ах, но вы ничего не знаете о Пла-тоне, не так ли? Высшее многообразие существовало всегда, задолго до появления человечества, до появления самой жизни. Все, что изменилось, — это то, что благодаря терпеливому, слепому выращиванию бактерий Каллисто я нашел способ достичь этого. И там мы действительно сможем жить вечно…

Ледяной пол содрогнулся, заставив их пошатнуться.

Рет оглядел шахту по всей длине, мрачно улыбаясь. — Ага. Наши гости дают о себе знать. Каллисто — маленький, твердый, неподвижный мир; он звенит, как колокол, даже при звуке шагов. А поступь ксили действительно тяжела.

Сарфи снова двинулась вперед, заламывая руки, мучаясь от невозможности прикоснуться к ней и быть услышанной. Она сказала Джимо: — Почему ты должна умереть?

Голос Джимо звучал медленно и сонно; Хаме стало интересно, какими успокоительными препаратами напичкал ее Рет. — Ты ничего не почувствуешь, Сарфи. Это будет так, как будто тебя вообще не существовало, как будто этой боли никогда и не было. Разве так не лучше?

Земля снова содрогнулась, волны энергии от какого-то отдаленного взрыва, вызванного ксили, пульсировали в терпеливом льду Каллисто, и стены застонали от напряжения.

Хама попытался представить себе черное море, мелкозернистую пляжную пыль. Однажды Хама побывал на берегу океана — океана Земли — чтобы проследить за восстановлением заброшенной морской фермы кваксов. Он помнил запах озона, вкус соли во влажном воздухе. Он ненавидел это.

Рет, казалось, прочитал его мысли. — Ах, да, я забыл. Вы — существа агломераций и искоренения. Обитатели пещер с круглыми стенами и ландшафта, покрытого серой пылью. Но, видите ли, такой была Земля до того, как кваксы выпустили свою нанотехнологическую чуму. Неудивительно, что вам эта идея кажется странной. Но не нам. — Он взял сестру за руку. — Для нас, видите ли, это будет все равно что вернуться домой.

Джимо билась в конвульсиях на столе, ее рот был открыт, и из него текла слюна.

Сарфи вскрикнула, и тонкий вопль эхом отразился от высоких стен шахты. Она снова потянулась к Джимо; ее трепещущие пальцы снова сверкнули по лицу Джимо.

— Джимо Кана — коллаборационист, — сказала Номи. — Хама, ты позволяешь ей избежать правосудия.

Да, — удивленно подумал Хама. — Номи, со свойственной ей прямолинейностью, в очередной раз попала в самую суть ситуации. Теперь фараоны были беженцами, и конфигурационное пространство Рета — если оно вообще существовало — могло оказаться их последним убежищем. Джимо Кана убегала, оставляя позади последствия своей работы, хорошо это или плохо. Но оправдывало ли это ее убийство?

Сарфи плакала. — Мама, пожалуйста. Я умру.

Фараон отвернулась. — Тише, — сказала Джимо. — Ты не можешь умереть. Ты никогда не была живой. Разве ты этого не видишь? — Ее спина выгнулась дугой. — О…

Сарфи выпрямилась и посмотрела на свои руки. Хама увидел, что иллюзия целостности рушится; пиксели роились, как жирные кубические насекомые, неохотно сотрудничая, чтобы сохранить форму девушки. Сарфи подняла глаза на Хаму, и ее голос был ровным, лишенным эмоций, лишенным интонации и характера. — Помогите мне.