Стив Хокенсмит – Союз рыжих (страница 6)

– И?..

– Это… это…

– Это дерьмо, брат, как и половина того, что ты мелешь. А теперь возьми мою лошадь под уздцы и двигай за мной. Хочу посмотреть, куда ведет эта тропа.

Я выругался, но повиновался. Годами я терплю от брата такие слова, которых не стерпел бы ни от кого другого. Видимо, дело в том, что он единственный Амлингмайер, который может сказать мне хоть что-то.

Густав медленно пошел дальше, наклонившись вперед, как курица, высматривающая в траве зернышки. Я с лошадьми тащился следом. Минут через пять стало понятно, куда мы движемся. В полумиле на восток виднелся поросший кустами каменистый утес. По чьим бы следам ни шел мой братец, его цель направилась именно туда.

Но до утеса мы так и не добрались. Густав выпрямился и повернулся к северо-западу, откуда на нас галопом скакал Паук. Казалось, он намеревается промчаться прямо сквозь моего брата, не останавливаясь, но Старый спокойно стоял и смотрел на Макферсона. Когда Паук наконец натянул поводья, его лошадь почти наступила на носки сапог Густава, но брат даже не шелохнулся. Зато я подскочил за нас обоих.

– Какого черта вы здесь делаете? – Паук каким-то образом просек, что орать надо на Старого, тогда как я служу не более чем передвижной коновязью. – Вам сказано работать на ветряке. Мы говорили вам, тупицам, не…

– Я иду по следу человека, – спокойно перебил Густав.

– Что?

– Ты спросил, какого черта я здесь делаю. Вот тебе ответ.

Паук заломил поля своей пропитанной потом шляпы «Босс прерии».

– А ну, повтори!

Старый показал на то место, где несколько минут назад спрыгнул с лошади.

– Вон там кто-то разорил гнездо куропатки. Думаю, искал яйца или птенцов. И кстати, забавно: кто бы это ни был, лошади у него, похоже, нету.

– Пеший?

– Верно.

– Эй, – решил вставить слово и я, – по-твоему, это может быть?..

Паук, не оценив моего вклада, рыкнул:

– Заткни пасть! – и снова повернулся к Густаву: – Этот след – как думаешь, куда он ведет?

Старый уклончиво пожал плечами:

– Чтобы узнать, надо добраться до конца.

– Ладно. – Паук внимательно осмотрелся, и вовсе не для того, чтобы насладиться закатом: он запоминал место. – Возвращайтесь к себе в барак, и никому ни слова. Откроете рот – выковыряю у вас глаза и съем, как пару вареных яиц. Поняли меня?

Мой братец рассеянно почесал за ухом, словно пытаясь вспомнить, где оставил трубку.

– Вас поняли, – наконец ответил он.

Паук ехал прямо за нами до самого барака. От его близости за спиной мне было немного не по себе. Однако мы добрались до кораля, так и не получив пулю в спину. В отличие от нас, Паук не стал расседлывать лошадь, а отправился искать своего брата и Будро, а потом они все вместе поскакали на пастбище.

– Думаешь, это Голодный Боб? – спросил я, глядя на облако пыли, поднятое их лошадьми.

Старый не ответил.

– Наверняка за его голову назначена награда. Причем большая. Долларов пятьсот… а то и тысяча.

Ответа снова не последовало.

– Думаю, Макферсоны это и задумали, – продолжал я. – Хотят вырвать награду прямиком у нас из рук, а ведь именно мы…

– Мы? – прервал молчание брат.

– Ну ладно, ты. Но дело в том…

– Нет никакого дела. Нет, пока мы не выяснили факты. А теперь помолчи. Я думаю.

Я замолчал – и Густав тоже. За остаток вечера он нарушал тишину лишь в те моменты, когда чиркал спичкой, чтобы раскурить трубку. Ему-то, конечно, молчание давалось легко, для меня же это была пытка. С десяток раз меня подмывало разболтать остальным о нашей находке, но уж очень не хотелось, чтобы мои глаза оказались в зубах у Паука, и я ограничился разговорами о картах и бычках.

На следующий день Ули дал мне новую тему для разговоров. Поступили новые распоряжения: никаких больше ветряков – мы вместе с остальными должны были таврить телят.

– Похоже, тебя не хотят пускать на пастбище, где ты можешь снова заметить след, – предположил я, когда мы с братом разжигали костер для клеймения.

– Или не хотят, чтобы я заметил, что там больше нет ничьих следов, – добавил Густав.

– Что? Думаешь, они уже кого-то поймали?

Братец лишь пожал плечами.

– Что ж, если и поймали, то, черт возьми, уж точно не Голодного Боба, – заметил я.

Старый оторвался от костра и уставился на меня, приподняв бровь.

– Если бы Макферсоны словили Боба, им пришлось бы сразу везти его в Майлз-Сити, – объяснил я. – Да они бы и до сих пор там торчали, продувая денежки на вино, женщин и песни… или, скорее, на виски, шлюх и снова на виски.

Густав нахмурил брови и скривился, будто отведал подгорелого пирога с уксусом. Его гримаса говорила: не вполне уверен, что смогу это проглотить.

– Может, и так, – протянул он, и другого ответа я так и не дождался.

Всю следующую неделю мы клеймили телят и коров, так что начало казаться, будто в мире нет ничего, кроме коровьих задниц. Но когда мы наконец получили передышку, меня она не обрадовала. Около полудня пелена черных туч закрыла солнце, словно каменной стеной. Послышался далекий раскат грома, и волоски у меня на загривке встали дыбом – говорю буквально, а не просто для красного словца. Молнии сверкали еще далеко, но воздух вокруг уже потрескивал от электричества. Повсюду замелькали зеленоватые искорки, а уши лошадок и рога быков засветились, будто лампы.

Похоже, что надвигалось нечто по-настоящему ужасное, и все – даже Ули, Паук, Будро и остальные из их барака – выехали на пастбище, чтобы согнать скот на высокое место. Когда хлынет ливень – а он обещал хлынуть как из ведра, – мгновенно начнется потоп. Пересохшее русло за пару минут превратится в ревущий поток, и корове, лошади или человеку, застигнутым в таком месте в начале ливня, ничего не стоит утонуть.

И это далеко не единственный способ погибнуть во время грозы. Бывает, что зеленые искры начинают прыгать с коровы на корову, сея страх. Вскоре и лошадь под человеком начинает пугаться, и достаточно одного хорошего раската грома, чтобы все четвероногие создания понеслись прочь. Если в этот момент упасть с лошади, нечего будет даже хоронить.

Такие ободряющие мысли крутились у меня в голове, когда я вместе с парнями гнал стадо в триста голов из долины на холм. К тому времени воздух настолько наэлектризовался, что веки покалывало, а во рту стоял металлический вкус, будто там полно медяков. Внезапно налетел яростный порыв ветра. Не засунь я поглубже ноги в стремена – улетел бы, как воздушный змей. И тут же хлынул ливень, настолько зверский, что как бы загар не смыл.

В пелене дождя передо мной возникло видение столь неожиданное, что пришлось стереть заливающую глаза воду и всмотреться, убеждаясь, что это не игра света и тени. Верховой был в котелке вместо широкополого стетсона и в черном сюртуке вместо желтого дождевика.

– Гоните скот! – кричал всадник.

Его голос я узнал еще до того, как разглядел лицо, и мое изумление удвоилось. Это был Перкинс.

Я почти не видел управляющего «ВР» на улице, а верхом – и вовсе ни разу. И тем не менее он был передо мной на Пудинге, самом смирном коняге на всем ранчо. Пудинг не отличался резвостью, зато мог похвалиться сообразительностью: завяжи ему глаза и брось на любом пастбище, к вечеру сам придет к конторе попросить сахарку. Лучшая лошадь для того, кто не очень-то смыслит в лошадях, а Перкинс явно не смыслил вообще ничего, раз выехал из замка в такую погоду.

– Гони их на высокое место! Высокое место!

– Да, сэр! – прокричал я. – Высокое место!

Перкинс кивнул, махнул рукой – мол, займись делом – и пропал во мгле.

Готовность управляющего рискнуть здоровьем и жизнью ради того, чтобы приказать мне делать именно то, чем я и без того занимался, могла бы показаться крайне глупой, будь у меня время задуматься. Но я занимался куда более насущным делом. Земля быстро превращалась в густую черную жижу, и моя пегая уже несколько раз едва не упала, увязнув в ней. Скачка в грозу – отличный способ сломать лошади ногу или ездоку шею, и оставалось лишь гадать, что произойдет первым.

Спустя то ли несколько часов, то ли несколько дней – мне уже было все едино – появился другой одинокий всадник, на сей раз Паук. Хотя обычно от него исходила одна лишь желчь, сейчас его слова показались сладчайшим медом.

– Возвращайтесь! Мы сделали что могли! Марш на ранчо!

Никто не возражал. Осиногнездовцы забились в барак и повалились спать, мокрые и скользкие, как угри. А наутро перед нами предстал мир, состоящий из солнца и грязи. Глянешь вверх – ясная синева, глянешь вниз – грязно-бурая жижа. Швед сварганил нам булочки с ветчиной, и мы принялись обсуждать вчерашнюю грозу – вечером все так вымотались, что было не до разговоров. Я ждал подходящего момента, чтобы вставить слово о встрече с управляющим, но появился Ули и ускорил дело.

– Кто-нибудь из вас видел Перкинса? – спросил Макферсон.

– Сегодня утром – нет, – ответил я, а остальные только пожимали плечами и мотали головами.

– Почему ты сказал «сегодня утром»?

– Я наткнулся на него вчера во время бури.

– Что?!

– Я тоже его видел, – вставил Дылда Джон.