Стик Дриод – Любовь и смерть. Истории Некрона (страница 2)

Я отодвинул пустую тарелку, откинулся на спинку лавки, насколько это было возможно, и достал из сумки тетрадь.

– Я писатель, – сказал я просто. – Езжу по Некрону и собираю истории.

Ксяоши отложила шитьё. Глаза её вспыхнули неподдельным интересом – так ребёнок смотрит на сладкие пряники на том же Рандорском рынке.

– Очень люблю рассказывать истории, – ответила она, и в голосе её послышалась та самая нотка, с какой обычно говорят: "Садись, гостем будешь, я тебе такое расскажу – век помнить станешь".

– С удовольствием послушаю, – кивнул я, обмакивая перо в чернильницу.

За окном завыл ветер, болото вздохнуло, и где-то далеко, со стороны Леса Отчаяния, донёсся протяжный стон. Ксяоши устроилась поудобнее, поджав под себя ноги, и начала.

– Хорошо, тогда слушай историю, что случилась пару лет назад с дочкой старосты из Малиновки.

Её звали Мира. Она тайком встречалась с охотником Егором – каждую ночь они убегали на старый сеновал за деревней, подальше от глаз.

Ксяоши говорила, и я видел эту Миру – словно стояла она передо мной, живая, тёплая, пахнущая деревенским воздухом и страхом перед будущим.

– Она была невысокая, с русыми косами, что спускались ниже талии, и щеки всегда румяные от деревенского воздуха. Носила простые холщовые рубашки, что облегали её крутые бёдра, и всегда подвязывала пояс тонкий, чтобы подчеркнуть талию. У неё были большие серые глаза, которые всегда казались немного испуганными, как у оленихи, и когда она смущалась, опускала взгляд и кусала нижнюю губу – от этого Егор просто с ума сходил.

Она была тихая, почти не говорила при людях, но когда оставалась с кем-то одним, становилась совсем другой – горячая, отзывчивая, каждое прикосновение отдавалось дрожью по всему телу. Она никогда не знала мужчину до Егора. Она всегда мечтала уехать из Малиновки, чтобы жить где-то далеко, где никто не знает её имени, не будет учить её жить. Но отец хотел выдать её замуж за сына кузнеца, старого и жирного, что уже трёх жён похоронил. Вот поэтому она и сбегала на сеновал – к Егору. Она не была плохой, просто она устала от того, что все решают за неё.

– А Егор? – спросил я, чувствуя, что история только начинается.

– Егор был высокий, широкоплечий, с коротко стриженными тёмными волосами и шрамом через всю левую щёку – получил от волка, когда тот напал на него в первую охоту. Он всегда ходил в кожаной куртке, пропахшей дымом и звериной кровью, на поясе всегда носил большой охотничий нож с ручкой из кости оленя. Руки у него были грубые, мозолистые, но когда он касался Миры, старался быть мягким, хотя не всегда получалось.

Он был молчаливый, упрямый, всю жизнь прожил один в маленькой избушке на краю деревни – родители его умерли от чумы, когда он был ещё мальчишкой. Все в деревне боялись его, говорили, что он продал душу оборотням, потому что он один ходит в Лес Отчаяния и всегда возвращается с добычей. Но с Мирой он был совсем другой: приносил ей лесные ягоды, вырезал деревянных кукол, никогда не повышал голос. Он действительно любил её, хотел забрать из деревни и жениться.

Ксяоши помолчала, глядя на огонь, и продолжила:

– Одним вечером она пришла на сеновал раньше обычного. Ждала его, трогала тёплую шкуру на лавке, а сердце колотилось как бешеное. Егор всегда приходил с дичью, приносил ей сладкие пряники, что покупал на Рандорском рынке. Его руки всегда пахли полынью и кровью, когда он обнимал её за талию, под тонкую деревенскую рубашку, что просвечивала на лунном свету. Мира всегда смеялась, когда его щетина царапала шею, прижималась к нему ближе, чувствовала, как тепло разливается по телу.

В тот вечер он не пришёл вовремя. Она уже хотела уходить, как услышала шорох за спиной. Подумала – это он, обернулась с улыбкой. А это был не Егор. Это был старый мельник, что утонул в реке лет десять назад. Кожа свисала клочьями, из дыры на груди текла тёмная болотная вода. Он протянул к ней руку – пальцы синие, холодные как лёд. Мира хотела кричать, но он прижал её к себе, и она почувствовала этот холод, что проникал сквозь рубашку, морозил кожу. Но что-то ещё было странное в этом прикосновении. Он не укусил, не убил сразу. Он прошептал ей на ухо голосом, похожим на бурление воды в горле: «Ты так похожа на мою невесту, что я убил перед свадьбой. Ждала она меня тоже на сеновале».

Мира от страха не могла пошевелиться, а он водил холодной рукой по её бедру, под юбку, и шептал: «Дай мне один разок. Один разок – и я не трону тебя больше». И она почему-то не смогла отказать. Может, от страха, может, оттого, что Егор давно не приходил, а ей так не хватало прикосновений.

Ксяоши говорила, и я чувствовал, как мороз бежит по коже. Но отложить перо не мог.

– Когда он прижал её к своей мокрой груди, ноги у неё подкосились – страх смешался с непонятным возбуждением, какого она никогда не знала с живым Егором. Егор всегда торопился, был грубый, а мельник пальцы водил медленно, каждый миллиметр кожи ощупывал. Холод обжигал, мурашки бежали по спине, дыхание сбивалось. Она даже не заметила, как сама начала прижиматься к нему, застонала тихонько, когда холодные пальцы скользнули ниже.

После той ночи она приходила к нему каждый вечер. Пряталась от всех, а сама бежала на сеновал, к мертвецу. Его прикосновения были ледяными, но с каждым разом она всё больше хотела их. И постепенно узнала его историю.

Ксяоши перевела дух. В комнате было тихо, только потрескивали дрова.

– Мельника звали Степан. Лет двадцать назад он только построил мельницу на реке у Малиновки и привёз из Дальней Серовки невесту – Алену, рыжую, с зелёными глазами, как болотная вода в солнечный день. Они любили друг друга без памяти, свадьбу уже назначили, Алена шила платье. Но староста деревни хотел взять Алену в жёны своему сыну. Когда Степан ушёл в город за мукой, староста пригрозил Алене: если не выйдет за его сына, убьёт Степана. Алена не поверила, выгнала его. Тогда ночью староста подкупил двух парней, они подожгли мельницу, а когда Степан вернулся тушить пожар, схватили, связали и утопили в омуте под мельницей. Алену заперли в сарае, хотели заставить выйти за старостина сына. Но Алена не сдалась – взяла нож и зарезала себя в ту же ночь, чтобы никому не достаться.

Через неделю мельницу отстроили, но вода в омуте почернела, и по ночам из реки стали слышны стоны. Местные поняли: Степан не упокоился. Каждый вечер выходил из воды, бродил по берегу, искал Алену. Он знал, что она мертва, но не мог уйти в мир иной, пока не найдёт хоть какую-то её частичку. Поэтому когда увидел Миру, так похожую на Алену – тем же разрезом глаз, той же робостью в движениях – он решил, что это её новая жизнь, что она вернулась. Он не хотел зла, просто слишком долго был один в холодной воде, слишком сильно скучал по живому теплу, по любви.

Я слушал, затаив дыхание. Ксяоши продолжала:

– Мира говорила себе, что это отчаяние, что она сошла с ума, но на следующую ночь ноги сами привели её обратно. Мельник ждал, лежал на сене, глаза светились тускло-жёлтым, как болотные огни. Он не торопился. Расстегнул ей все пуговицы на рубашке, целовал ключицу холодными губами, и она чувствовала, как внутри всё скручивается от этой странной смеси ужаса и удовольствия. Она боялась даже подумать, что скажут в деревне, если узнают, но каждый раз, когда он касался её, все мысли исчезали, оставался только холод и дрожь.

С той поры она вообще расцвела – только побледнела, под глазами легли синие круги, от неё всегда пахло болотной тиной и чем-то диким, что привлекало внимание, даже когда она стояла в толпе.

А через неделю вернулся Егор – он попал в буран в горах, еле выжил. Узнал, что Мира каждую ночь бегает к утопленнику, и сначала не поверил. Пошёл на сеновал, кулаки сжал так, что ногти врезались в ладони, сердце колотилось от ярости и ужаса. Не мог представить, что его Мира спит с разложившейся тварью.

Когда он откинул дверь и увидел их – мельник лежал, обнимая Миру за талию, а она даже не пыталась спрятаться – у Егора всё внутри перевернулось. Сначала слепая ярость, хотел разрубить мертвеца, затоптать в сено. Не мог понять, что сделал не так, почему она выбрала не его.

На сеновале висел запах – болотная тина и женский пот. Егор закричал на Миру, а она молчала, потому что не могла объяснить, что её тянет к мёртвому сильнее, чем когда-либо тянуло к живому.

Два мужчины на сеновале: один живой, тёплый, пахнет полынью, другой мёртвый, холодный, пахнет тиной. Егор вытащил нож, кричит: «Ты с мертвецом связалась?» А мельник усмехнулся: «Она сама пришла. Ей больше нравится, как я касаюсь». Мира стояла между ними, кровь стучала в висках, и она не знала, кого выбрать. Потом вдруг сказала Егору: «Уходи. Он любит меня больше, чем ты когда-либо любил».

Когда она это сказала, ярость Егора сменилась холодным отчаянием. Он стоял и смотрел на неё, не веря. Столько раз рисковал жизнью, приносил лучшую дичь, копил на свадьбу – а она выбрала мертвеца. Горло сжималось от злобы и горя, слова не шли. Он бросился на мельника, думая только об одном: забрать Миру, убить тварь, что украла его женщину.

Мельник схватил его за руку – и на глазах у Миры рука Егора начала синеть, покрываться тиной, неметь. Егор кричал, а мельник тянул его к себе, шептал: «Хочешь забрать её? Стань таким же, как я». Мира отшатнулась к стене, смотрела, как Егор перестаёт кричать, глаза стекленеют, и он становится таким же мёртвым, как мельник.