Стик Дриод – Любовь и смерть. Истории Некрона (страница 1)
Стик Дриод
Любовь и смерть. Истории Некрона
Глава 1
Закат над Чумными Топями разлился багровым гноем. Моя лошадь, которую я в шутку назвал Философом, ступала осторожно, выбирая кочки посуше. Болото чавкало, всасывая копыта, и где-то в глубине, в коричневой мути, мне чудились лица. Они смотрели с укором, будто я был должен им историю, которую не дописал.
Историю. Смешно.
Я, Девин, сорокашестилетний скиталец, чьё лицо изрезано морщинами не столько годами, сколько бессонными ночами над чужими судьбами, теперь пишу не просто книгу. Я пишу приговор миру. Мои волосы давно посеребрила седина, это пепел сгоревших городов, через которые я проходил. Глаза – два тусклых сапфира в оправе вечной усталости – видели слишком много, чтобы ещё чему-то удивляться. Одет я в дорожный плащ, пропахший дымом и болотной гнилью, а в сумке у меня – стопка чистой бумаги и перья, которые заточены острее кинжалов. Только убивают они не тело, а память.
Философ всхрапнул, попятился. Из трясины, футах в двадцати от нас, медленно поднялась рука – зелёная, опухшая, с обручальным кольцом на пальце. Помахала нам, будто старому знакомому, и ушла обратно в жижу.
– И тебе здравствовать, – прохрипел я, поправляя воротник.
Я думал о том дне, когда всё началось. Полгода назад. Лихорадка трепала меня в гостинице на окраине Карома так, что кости стучали друг о друга, выбивая дробь смерти. Хозяин уже присматривал место на погосте, подешевле, и прикидывал, что можно будет забрать из моих вещей. Я метался в поту, проваливался в чёрную пустоту и оттуда, со дна колодца, слышал голоса – насмешливые, древние, голодные.
Я не хотел умирать. Не потому что жизнь была так сладка – какая там сладость в горечи скитаний. А потому что недосказанные истории жгли мне нутро, как непереваренные камни. И в ночь, когда звёзды погасли, а луна налилась кровью, я взмолился. Я молил всех богов – старых, новых, выдуманных и забытых. Я сулил им всё, что угодно: душу, талант, годы. Тишина смеялась мне в лицо.
А потом пришёл ОН. Чьё имя не называют.
Не спрашивайте, как он выглядел. Лица у него не было, или я не запомнил, или память выжгло дотла. Помню только голос – как треск пергамента, как скрежет пера по человеческой коже. Он предложил сделку. Самую старую, самую пошлую, самую страшную.
– Ты напишешь Книгу Смерти, Девин, – сказал он. – Ты соберёшь в неё все истории этого мира – жестокие, кровавые, грязные, сладкие. Каждую байку, каждый шёпот, каждый крик. А когда поставишь последнюю точку, тьма вырвется из преисподней.
– А что получу я? – спросил я, чувствуя, как лёгкие наполняются не воздухом, а стылым могильным холодом.
– Ты получишь время, – ответил он. – Ещё немного этой твоей никчёмной жизни. Ровно столько, чтобы дописать книгу. Ни днём больше.
Я согласился.
И вот я здесь. Живой. Если это можно назвать жизнью. Каждое утро я просыпаюсь и проверяю: не готова ли книга? Не сегодня ли? И каждый раз откладываю миг, когда демоны вырвутся на свободу. Я ворую время у ада, историю за историей. Я стал летописцем собственной смерти.
Философ остановился. В сумерках, на краю болота, показался деревянный дом. Кособокий, но тёплый. В окнах мерцал свет – живой, масляный, такой редкий в этом краю вечной гнили.
– Ну что ж, – сказал я лошади, слезая и чувствуя, как затекли ноги. – Здесь мы попросим ночлега. Кто бы тут ни жил – пусть не боится. Я пришёл не убивать. Я пришёл слушать.
Я поднялся на крыльцо и постучал.
Дерево под кулаком отозвалось глухим стуком. Где-то в чаще крикнула ночная птица, и голос её растаял в болотных испарениях, как брошенный камень тонет в трясине.
За дверью послышались шаги. Лёгкие, но уверенные – так ходит тот, кто знает каждый скрип половицы в собственном доме. Щеколда звякнула, и дверь отворилась, выпуская в сырую ночь полоску тёплого, маслянистого света.
– Привет, путник. – Голос оказался молодым, но в нём уже угадывалась та особенная хрипотца, что появляется у людей, привыкших разговаривать с болотом на равных. – Ты стучишься в мой дом на краю Чумных Топей в такое позднее время. Знаешь, не каждый, кто приходит сюда ночью, уходит обратно живым. Что тебя привело?
Я поднял голову и… на мгновение забыл, зачем пришёл, что искать, что писать, зачем вообще тащился через топи, рискуя стать очередным утопленником с обручальным кольцом на пальце.
В дверях стояла девушка.
Маленького роста, ладная, с тёмными волосами, выбившимися из небрежного пучка и падающими на лоб непослушными прядями. В свете лампы, падающем из-за спины, она казалась фигурой со старой гравюры – слишком живая, слишком тёплая для этого края вечной гнили и сырости. Но глаза… глаза смотрели цепко, с хитринкой, и в них плескалось что-то древнее, не по годам мудрое, опасное, как сама трясина за моей спиной. А фигура – округлая в нужных местах, полная той особенной, земной, плотской привлекательности, что выдавала в ней не просто выживальщицу, а женщину, которую это проклятое место ещё не сожрало, не сломало, не превратило в тень.
Я, Девин, скиталец, чьи виски тронуты пеплом, а душа – тьмой, вдруг остро, до ломоты в суставах ощутил свой возраст. Для неё я – старик. Прохожий, который переночует и уйдёт в туман, растворится в историях. А она – вся здесь, сейчас, молодая и колючая, как куст шиповника на мертвой, выжженной земле.
– Меня зовут Девин, – голос мой сел, пришлось откашляться, прогонять болотную хрипоту. – Можно у тебя переночевать за небольшую плату?
Девушка окинула меня взглядом – цепким, оценивающим, но без тени страха. Люди в Некроне вообще не боятся. Боятся здесь только дураки, а дураки, как известно, долго не живут.
– Девин, понятно. – Она усмехнулась уголком губ, и в этой усмешке мелькнуло что-то озорное, почти детское, но тут же спряталось за маской болотной отшельницы. – За серебряный, приючу— Место найду, только…
Она сделала паузу, глянув куда-то в темноту за моей спиной, туда, где в трясине вздыхали утопленники.
– …только не вставай ночью на голос из окна. Это утопленники из топи зовут. Отзовёшься – выйдешь к ним. Навсегда.
Девушка отступила в сторону, пропуская меня внутрь.
– Проходи.
Я шагнул через порог, и дверь за моей спиной закрылась с тихим, уютным стуком, отсекая вой болота и шепот мёртвых. В нос ударил запах сушёных трав, старого дерева и ещё чего-то живого, тёплого, что так редко встречается в Некроне.
Дом внутри оказался больше, чем казался снаружи. Одна комната, но ладно скроенная. Русская печь занимала добрую треть пространства – она дышала жаром, как живое существо, и в её нутре уютно потрескивали дрова. Вдоль стен – лавки, застеленные домоткаными половиками. На полках – глиняные горшки, пузырьки с тёмными жидкостями, связки лука и чеснока. В углу – добротный деревянный стол, заваленный какими-то тряпками и книгой в потёртом переплёте. Над столом – масляная лампа, та самая, чей свет я видел из топи. Она горела ровно, не коптила, отбрасывая на стены пляшущие тени.
И кот.
Огромный, пушистый, с наглой мордой и глазами, в которых читалось: "Я здесь главный, человек, ты просто гость". Он восседал на лавке с таким видом, будто только что рассказал анекдот и теперь ждал реакции.
– Бульбот, брысь, – бросила девушка не глядя, скидывая с лавки котомку, чтобы освободить мне место.
Кот даже ухом не повёл. Только глянул на меня с лёгким презрением и принялся вылизывать лапу.
Я опустился на лавку, разминая затёкшие от долгой верховой езды ноги, и позволил себе наконец рассмотреть хозяйку уже при свете, без помех.
– Спасибо, – выдохнул я хрипло. – За кров и… за предупреждение. Голоса из окна – учту. Не встану, даже если сам Владыка Тьмы позовёт.
Я помолчал, собираясь с мыслями. Кот всё ещё буравил меня взглядом, будто ждал, когда я начну рассказывать. Или когда спрошу что-то неправильное.
– Ты удивительная, – вырвалось у меня невольно. Я сказал это вслух?Нет показалось. – Такая молодая… и такая… здесь. Одна. На краю Топей. – Я запнулся, подбирая слова. – В моём возрасте уже привыкаешь, что мир – это мрак и гниль. А в твоём… обычно ещё верят в лучшее.
Я усмехнулся, глядя на неё. Усмешка вышла горьковатой, с налётом той самой усталости, что поселилась в моих глазах.
– Или в Некроне не верят ни во что, кроме завтрашнего утра? – Ты живешь здесь одна? Ты так просто меня впустила. Не боишься?
Ксяоши хлопотала у печи, ловкая и быстрая, будто делала это всю жизнь. Впрочем, она её и делала – всю свою девятнадцатилетнюю жизнь здесь, на краю Чумных Топей. Когда она обернулась и глянула на меня, я снова поймал себя на мысли, что не могу понять, сколько же ей на самом деле лет. То ли девчонка, то ли старуха в молодом теле. В Некроне такое бывает.
– Чего мне бояться? – ответила она на вопрос. – В Некроне любой путник может стать мертвецом раньше, чем я успею испугаться. Да и если ты решишь меня прирезать ночью – не забывай, что под половиком у меня спит Бульбот, а его когти острее охотничьего ножа.
Она поставила на стол тарелку с дымящейся картошкой и кувшин с молоком.
– Сейчас я тебя покормлю.
Я молча ел. Голод давал о себе знать – последний раз я ел ещё утром на Рандорском рынке, и с тех пор во рту маковой росинки не было. Ксяоши села рядом, достала из корзины рубашку и принялась зашивать, но я видел краем глаза, как она то и дело поглядывает на меня. Изучает. Оценивает.