Стиг Ларссон – Все дни, все ночи. Современная шведская пьеса (страница 38)

Маргарета. Мать Хенрика тоже бывала вот так взвинчена. И тоже хотела писать... Наверно, это что-то наследственное.

Анна. Папа...

Маргарета. На редкость красивая, очень-очень умная, очень одаренная. И совершенно непредсказуемая. И тоже с трудом отличала явь от фантазий.

Анна. Папа.

Маргарета. Под конец пришлось посадить ее под замок. В отделение для буйных. Она окончательно спятила.

Анна. Помоги мне, папа. Теперь моя очередь ждать помощи.

Маргарета. Какая тебе нужна помощь? Ты ведь так прекрасно со всем справляешься, все можешь, все знаешь, и как ребенка воспитывать, и как хозяйство вести, ты ведь прочла всю литературу по психиатрии, какая только существует в природе.

Анна. Мне плохо.

Маргарета. Я и не думаю, что тебе хорошо.

Анна. Папа...

Хенрик. Да, да... Я здесь.

Маргарета. Анна, детка... Я хочу сказать тебе...

Анна кричит.

Маргарета. Если бы ты только меня выслушала...

Анна кричит.

Ведь Хенрик...

Анна кричит.

Хенрик. Хенрик...

Анна кричит.

Маргарета порывается что-то сказать, но Анна кричит снова.

Это истерика. Самая настоящая истерика.

Анна кричит. Потом наступает тишина.

Пауза.

Маргарета (очень спокойно). Хенрик никогда не мог принять решения, кого бы это ни касалось — меня, тебя или всей нашей семьи, пока она существовала. Он перекладывал это на других.

Анна (тоже спокойно). Ну да, на тебя.

Маргарета. Вообще говоря, я не понимаю, как он может быть врачом... Ну да, если хочешь, именно на меня. Ведь другого никого не было. И если ты думаешь, что меня это устраивало, то ты так же мало разбираешься во мне, как и во всем прочем. Но, увы, в семье кто-то должен быть стержнем, брать на себя ответственность, быть сильным, даже если у него нет к этому призвания. Не стану утверждать, что мои обязанности были слишком тяжелыми, я справлялась, у меня хороший характер, я всегда готова взвалить на себя новый груз. Но все это не слишком мне нравилось... Я не устояла перед Хенриком, рухнула сразу... да и вы появились на свет слишком скоро. Все казалось таким радужным. Друг друга ведь узнаешь только со временем, вначале не хочешь видеть партнера в его истинном свете, не хочешь копаться в его слабостях, вначале над ними подшучиваешь, ведь хочется как можно дольше оставаться счастливой. (Пауза.) Но, видишь ли, штука вся в том — у Хенрика была мать... с которой он никогда не расставался, а она никогда не ослабляла хватки... Хенрик во всем ее слушался, оправдывал все ее поступки, стоило ей слово сказать, и его настроение в одну секунду менялось — мир становился мрачным, холодным и опасным. Конечно, Хенрик понимал, что она больна, но все равно, она имела над ним какую-то страшную власть. Десять лет она провела в психушке в Бекомберга, и Хенрик навещал ее, по-моему, раза четыре в неделю, носил шоколад и все прочее. И это, конечно, отражалось на наших отношениях. Наконец я предъявила ультиматум. Как сказано в Библии мужчина должен оставить отца своего и мать свою и прилепиться к жене своей. Он плакал, молил, но я была тверда, потому что понимала: иначе нашей совместной жизни конец. Странное это чувство, когда борешься с матерью за ее сына. Впрочем, это не такая уж редкость... Она мне так и не простила. Раз в месяц мы посещали ее вдвоем. Она была ужасна. Прости, но она... Она говорила чудовищные вещи... и в сексуальном смысле тоже. Она даже пыталась его совратить. Она ведь была уже нечеловеком. Она прибегала ко всем ухищрениям, какие только может использовать женщина и мать, а поскольку они ни к чему не приводили, ведь я была рядом, она начинала высмеивать его и унижать... И я видела, как он стыдится, съеживается... и мало-помалу умирает. А потом пытаться вернуть его к жизни, распрямить... Но все же в нем всегда оставалось что-то, что от меня ускользало, что никогда не было моим, потому что принадлежало ей... Мне это так и не далось... нет... А я так томилась... И ждала... И так и не дождалась... И я отступилась, и посвятила себя вам, замолчала, замкнулась, но уйти от него я все же не смогла... Он был добр, обходителен... Но я захандрила. Не могла усидеть дома. Мне хотелось вырваться на волю... работать... И дело, можно сказать, кончилось катастрофой... Я встретила одного человека. Нам не хватало только этого. И это было очень серьезно... Может, тогда я и ушла бы, если бы только меня подтолкнули, я хотела уйти...

Анна. Когда это было?

Маргарета ...но не ушла. И этого мне никто не простит. По-моему, это была главная ошибка моей жизни... Но я была молода... неустойчива... Впрочем, эта запретная любовь имела свою хорошую сторону — мне стало все равно, что там у Хенрика с его матерью. Мы поженились осенью сорок третьего, в сорок четвертом, во время войны, родилась Эва. Того человека — не помню уже, как он выглядел, — я встретила в пятидесятом... Мужчина... мальчик. Не помню уже, как он выглядел. Я начала работать в библиотеке в Старом городе, когда родилась Анна. Молодой человек приходил туда брать книги. Нам нравились одни и те же книги, они стали как бы посланиями...

Анна. Посланиями!

Маргарета. ...которыми мы обменивались, тайными признаниями в чувствах... а чувства все росли и в конце концов преодолели страх... Это были самые счастливые годы в моей жизни. И самые несчастные. Продолжалось это два года. По сути дела, это я проявила инициативу. Он взял в библиотеке томик стихов Яльмара Гюльберга, а я подчеркнула несколько строк, в которых речь шла о любовном томлении...

Все тело, вся душа моя в огне, И пламя не задуешь, не остудишь. За что? В какой повинен я вине? Поправ закон любви, сожжен ты будешь. Из прошлого твой образ возродив, Молю — в тебе одной мое спасенье! Бушующий костер преобрази В свет алтаря — мое тебе служенье!

А потом, я, замирая, ждала минуты, когда он придет вернуть книгу. Вот... а потом мы встретились, гуляли, пошли в кино, в ресторан. Он снимал комнату на Лилла Нюгатан. Он просил меня развестись, но я не решилась. Я была все-таки слишком буржуазна. Во мне уже сидело то, что определило всю мою жизнь... под кожей сидело... К тому же Анна была маленькой...

Анна. Маленькой и умной!

Маргарета. А потом я заметила, что Хенрик начал пить. Каждый вечер после девяти начинал пить и допивался почти до бесчувствия, но никогда ни слова, ни замечания, ни упрека. Я поняла, что это началось уже давно. Иногда я могла проследить его путь от гостиной до спальни — мы спали в разных комнатах, — потому что на полу валялась его одежда. Зла я на него не держала — я никогда не злилась на Хенрика, — но помочь ему не могла.

Эва. Я этого не знала.

Маргарета. Конечно, не знала. Никто не знал. Это ведь тоже умерло... на свой лад.

Анна. А он знал об этом?

Маргарета. О чем? Тот, другой?

Анна. Папа.

Маргарета. Нет, он ничего не знал о Хенрике, знал только, что я замужем.

Анна. Я говорю о папе. Он знал о том, другом?

Маргарета. Тогда не знал. Он ни о чем не знал. Он вообще ничего не замечает.

Анна. Конечно, знал! Нет такого человека, который не чувствовал бы, что его партнер завел связь на стороне.

Маргарета. У него уже была связь с его матерью! Ему этого хватало!

Анна. Нет такого человека, который не заметил бы. Может, найдутся двое на всей земле.

Эва. Одна из них — я.

Маргарета. Тогда бы он не реагировал так, как реагировал, когда узнал.

Эва. Как именно?

Маргарета. Как? Заплакал. Для него это было как гром среди ясного неба. Он сидел на кровати и плакал... Плакал.

Хенрик. Между прочим, вы говорите обо мне.

Маргарета. О тебе.

Хенрик. А я здесь сижу. Может, вы не заметили?

Маргарета. Все это было так давно.

Хенрик. Так что мне теперь, удавиться?

Маргарета. С какой стати?

Хенрик. А тогда чего ты хочешь?

Маргарета. Ничего. Это все Анна! Она вынуждает меня говорить об этих вещах! Она всех вынуждает говорить о том, о чем они не хотят.

Хенрик. Может, мне заползти в какую-нибудь клетку, чтобы вы и в самом деле могли держать меня взаперти, ходить вокруг и обсуждать, кто я такой и что сделал? (Порываясь встать.) Я старался вести себя как можно пристойнее... но я не хочу, чтобы со мной обращались, как со старым домашним животным, от которого не знают как избавиться, я не хочу, чтобы вы хоронили меня в ваших воспоминаниях. (Почти в ярости.) Почему бы нам не помолчать еще двадцать лет?