Стиг Ларссон – Все дни, все ночи. Современная шведская пьеса (страница 40)
Эва. Я тоже это помню.
Анна. И что же ты читала?
Маргарета. Очевидно «Майн Кампф». Нет, конечно. «Тома Сойера».
Анна. Тома Сойера?
Маргарета. Ну да, книгу.
Анна. «Тома Сойера»... И мне нравилось?
Маргарета. А на улице шел снег, и я становилась такой счастливой, умиротворенной. И ты боялась лифта, когда он поднимался вверх.
Анна. Нравился мне «Том Сойер»?
Маргарета. Не знаю, кого ты боялась. Да, тебе нравилось. И я любила тебе читать.
Анна. Наверняка любила слушать собственный голос.
Маргарета. Да... это так успокаивало.
Эва. Я помню, как я радовалась, когда папа приходил домой...
Маргарета. Когда ты была маленькой... поменьше.
Эва. Я мчалась в прихожую, чтобы успеть ему открыть.
Анна. Да, мы бежали наперегонки — кто первой повиснет у него на шее. Обгоняла всегда ты, потому что ты меня отпихивала.
Эва. Неправда.
Анна. Правда.
Эва. Нет, неправда.
Анна. Нет, правда.
Эва. Говорю тебе, неправда. Такого не было. В жизни я никого не отпихивала.
Анна. Еще как отпихивала, уж не помню, сколько раз ты пихала меня так, что я грохалась на пол и расшибалась.
Эва. Просто я бежала быстрее, ведь я была старше тебя, и ноги у меня были длиннее.
Анна. И ты меня ими лягала. Я слышала, как папа входит в подъезд, захлопывает дверь, потом открывает лифт... И я не могла удержаться и кричала: «Папа идет, папа идет!»
Маргарета. Да, ты была папиной дочкой в полном смысле слова.
Эва. Я тоже слышала, когда он входил, только я была не так глупа, чтобы об этом кричать.
Анна. Как бы там ни было, дело всегда кончалось тем, что ты меня отпихивала прямо на пол или дергала за волосы. И мне это противно.
Эва. Наверно, мне хотелось хоть разок прибежать первой.
Анна. Ради этого не стоило быть такой злючкой... А я ведь просто радовалась.
Маргарета. Все обычно радуются, когда отец приходит домой.
Эва. Тут не из-за чего ссориться.
Анна. Во всяком случае, я рассказываю, как было! А потом я весь вечер могла просидеть у него на коленях.
Маргарета. Сначала спихнув Эву.
Анна. Ты подразумеваешь — тебя.
Маргарета. Если ты выросла, воображая, что оттеснила собственную мать от ее мужа, твоего отца, значит, у тебя больное представление о том, как распределялись роли в нашей семье.
Анна. Вот именно! Это я и пытаюсь объяснить целый вечер! У меня больное представление о том, кто есть кто. Но откуда оно возникло? Не я его создала, мне его внушили!
Эва. Господи!.. Кончай, наконец.
Маргарета. Сейчас мы, по крайней мере, говорим совершенно спокойно.
Анна. Как это кончай? Ведь так я никогда не узнаю правды!
Маргарета. Какая тут может быть правда... у каждого из нас своя...
Анна. Но ты присвоила себе и мою... Ты уверяешь, что все не так!
Эва. У тебя своя версия, у мамы своя. Неужели вы не можете на этом успокоиться?
Маргарета. Я могу.
Анна. И сама я вся не такая!
Эва. Ну так чего же ты хочешь?
Анна. Чего я хочу?
Маргарета. Да, чего?
Эва. Чего ты хочешь?
Анна. Я хочу... хочу... Я много чего хочу.
Маргарета. Чтобы я умерла.
Эва. Мама, пусть Анна скажет.
Анна. Значит, Анне можно говорить? Неужели можно?
Маргарета. Хорошо, скажи, чего ты хочешь... И пусть семья решит, наконец, как к этому относиться... Давно пора.
Анна. Я хочу, чтобы ты помолчала. Раз в жизни.
Маргарета. Не получается.
Эва. Мама!
Маргарета. Ладно, помолчу.
Эва. Чего ты ждешь?
Анна. А мне больше нечего сказать... Но я жду...
Эва. Чего?
Анна. Папу.
Маргарета. Хенрика? Ну да, он так давно молчит... что мы опять о нем забыли.
Анна. Я никогда о нем не забываю.
Эва. Папа.
Анна. Никогда.