Стиг Ларссон – Все дни, все ночи. Современная шведская пьеса (страница 37)

Анна. Ты мастерица приковывать людей, но меня ты больше не привяжешь! Я свободна!

Хенрик. Анна! Хватит уже!

Маргарета. О Господи... Вообще-то надо бы смеяться, все это до того смешно, что лопнуть можно.

Хенрик. И ты, Маргарета. Прошу тебя. Прошу.

Маргарета. Если память мне не изменяет, твоей главной проблемой в детстве было то, что тебе пришлось носить пластинку для зубов.

Хенрик. Ну, это уж слишком. Я больше не могу.

Маргарета. Нам известно, как ты поступаешь, когда больше не можешь.

Хенрик. Я ухожу.

Маргарета. Вот именно. Уходишь.

Анна. Ничего не выйдет. Я пыталась уйти с четырех — или пятилетнего возраста.

Маргарета. Ты просто дрянная балаболка.

Анна. Даже во сне. Даже во сне.

Маргарета. Сядь, Хенрик.

Анна. Каждую ночь во сне я ходила, пытаясь вырваться отсюда.

Маргарета (Эве). А ты молчишь? Сидишь и молчишь. К тебе это отношения не имеет, правда ведь?

Анна. И все же во сне мне это удавалось! Я уходила!

Маргарета. К нам с тобой это отношения не имеет. Это все слова, пустые слова. (Берет Эву за руку.) Не бросай меня.

Эва. Нет, нет!

Маргарета. Обещай мне.

Эва. Я тебя не брошу.

Анна. Берегись! Она и тогда стояла у входной двери.

Маргарета. Меня как в могилу закопали, как в могилу.

Анна. Она преграждала мне путь, не давала уйти, и я говорила...

Маргарета. Что ты говорила? Что она говорит теперь?

Анна. Мне приходилось лгать, потому что она была такой страшной, такой зловещей.

Маргарета. Вранье и выдумки.

Анна. Я говорила, что мне надо на урок музыки, что я спешу.

Маргарета. Не бывало этого никогда.

Анна. Я знаю, знаю.

Маргарета. Никогда ты не ходила во сне. Никогда. Никогда.

Анна. Ходила. Мне Берит рассказывала.

Маргарета. Боже ты мой! Берит!

Анна. Спроси у нее.

Маргарета. Опять эта Берит.

Хенрик. Может, нам заняться чем-нибудь другим?

Анна. Вот и все, что ты можешь сказать!

Маргарета. Чем же это, например? Стряпней что ли, по-твоему? На это есть Берит.

Анна (плачет). Она была такая добрая. Заботилась обо мне.

Хенрик. Уже поздно, и я...

Эва. И ты?

Пауза.

Хенрик. Я становлюсь... Мне кажется... Я уже больше не знаю, кто я такой.

Маргарета. Да. (Встает.) И я тоже. (Об Анне.) Я не знаю, кто она, зачем она приходит сюда и каждый раз устраивает скандалы. И так будет продолжаться еще сорок лет, даже если к тому времени я стану прахом.

Анна (Хенрику). Вот и хорошо, папа. Очень хорошо.

Хенрик. Что именно?

Анна. Что ты не знаешь больше, кто ты такой.

Хенрик. Чего же тут хорошего? По-моему, не очень-то приятно.

Маргарета. Ты не можешь прописать своей несчастной дочери какой-нибудь транквилизатор?

Эва. Собрил.

Анна. Ей-богу, ты хуже Медеи.

Маргарета. Медеи?

Анна. Мужик в юбке.

Эва. Наверняка симпатичный персонаж.

Анна. А ты, папа, превратился в собаку.

Маргарета. Как быть тем, кто замечает, что вместе им плохо, но сознает свою ответственность?

Анна. Я видела тебя на днях на Эстермальмском рынке и была потрясена, таким жутко одиноким и потерянным ты казался. И я поняла, что твоя жизнь — катастрофическая пустота... Все связи с миром оборваны. Не понимаю, как у тебя по утрам хватает сил встать. У тебя почти не осталось пациентов, вид у твоего кабинета кошмарный, все заросло грязью.

Маргарета. Ничего подобного. Раз в неделю я делаю уборку... А Эва приносит свежие газеты и журналы.

Эва. Да, и ты принесла свои театральные журналы, или как их там еще.

Анна. Ты прописываешь всем одну и ту же дурацкую микстуру от кашля и успокоительные пилюли, потому что их можно назначить, не задавая лишних вопросов, у тебя слишком чувствительная душа, ты не веришь, что можно кому-то помочь... Мне все известно, папа, я знаю пациентов, которые побывали у тебя... пришли один раз и больше не вернулись. Ты целых полчаса выписываешь этот распроклятый рецепт. И ничего не объясняешь больным. И я никогда не могла на тебя положиться, потому что ты не настоящий отец, а так — понарошку.

Маргарета. Вот чем кончается, когда ходят к психоаналитику.

Анна. Я видела, как ты брел по Эстермальмскому рынку, со своим стареньким портфелем, в котором ты носишь бутерброды, и вид у тебя был как у заблудившегося школьника, который не хочет возвращаться домой. Ты казался таким одиноким, натыкался на людей, и они оглядывались тебе вслед. У тебя было такое отчаявшееся, замогильное выражение, что люди останавливались, оборачивались и шептались между собой. Мне хотелось броситься к тебе, обнять тебя... Ты был похож на большого раненого зверя, который ищет, где бы спрятаться. Когда рушишься ты — это такой обвал. Страшно становится.

Маргарета. Скажите, как трогательно! Уверена, все растроганы, как и я. Это что, отрывок из твоей пьесы?

Анна. Папа...

Маргарета. Я так и вижу перед собой эту картину. Хенрик, пошатываясь, бредет по рынку, натыкаясь на прилавки с лежалым палтусом, а люди оборачиваются ему вслед и шепчутся.

Эва. Человек может устать, проработав целый день.