Стиг Ларссон – Все дни, все ночи. Современная шведская пьеса (страница 23)

Хенрик. По-твоему, тебе надо похудеть?

Анна. Да, у меня склонность к полноте. Все зависит от душевного состояния.

Маргарета. Но ведь... Ты всегда была такой худенькой.

Анна. У меня всегда была склонность к полноте.

Маргарета. У тебя такое же сложение, как у нас с Эвой.

Анна. Я всегда была эдаким бочонком.

Маргарета. Ничего подобного.

Хенрик. Вот, Анна, пожалуйста.

Анна. Я всегда была самым настоящим бочонком.

Маргарета. Ничего подобного.

Анна (с подчеркнутым дружелюбием). Я была жирной свиньей. В школе меня дразнили жиртрест.

Маргарета. Да ты же никогда ничего не ела. Как ты могла быть жирной? Хенрик!

Эва (вяло). Наталия... Александровна...

Хенрик. Да.

Анна. Дома не ела... Зато наедалась в гостях у сверстников. Жареной картошкой, рыбными палочками под майонезом — словом, всякой вредной дрянью.

Маргарета. Ты в эти годы страдала полным отсутствием аппетита.

Анна. И она мне нравилась... вся эта дрянь, garbage[22].

Маргарета. Если мне память не изменяет.

Хенрик. А я не помню.

Эва. Нет, это не она.

Хенрик. Не помню, так это было или не так.

Маргарета (Хенрику с неожиданной агрессивностью). Еще бы, откуда тебе помнить. Ты никогда не принимал участия в жизни семьи!

Эва. Это у меня не было аппетита. Правда, недолго.

Маргарета. Разве в кои-то веки в День всех Святых брал детей на воскресную прогулку в Юргорден.

Хенрик. Почему именно в День всех Святых?

Анна. «Когда мы, мертвые, пробуждаемся».

Маргарета. Да, нечасто это случалось!

Хенрик. Вот как!

Маргарета. Во всяком случае, это я водила Анну к электричке... к психоаналитичке, хотела я сказать.

Эва. Удивительно... Куда ни глянь, сплошной Фрейд.

Маргарета. Уж поверь мне.

Анна (забавляясь). Да, ты водила, но при этом отстраняла от себя все, что там выходило наружу. (Передразнивая.) Ах, какая очаровательная женщина, говорила она мне.

Маргарета. Так или иначе, я тебя к ней водила... Водила... Хотя не уверена, пошло ли это на пользу. Но ты сама меня об этом просила. Вот я и пошла. Могла бы получить за это хоть каплю благодарности.

Анна. Все равно, что там ни говори, а я была настоящий маленький бочонок. Погляди фотографии, которые на комоде.

Эва. На серванте.

Анна. Да, там, где у тебя детские фотографии.

Маргарета. Но дети всегда пухленькие, они и должны быть такими.

Анна. С тобой спорить — все равно что шизика убеждать. Ты ему слово — он тебе в ответ миллион.

Эва. Вот эта хорошенькая — это я.

Анна. Я и подростком была толстухой.

Эва. Посмотри на эту фотографию, видишь, я среди демонстрантов.

Хенрик. Когда это было?

Эва. Смешно теперь смотреть. Это — против Университетской реформы.

Анна. В белом костюме.

Эва. Это не костюм... А впрочем, может быть...

Маргарета. Скорее похоже на плащ.

Эва. От Курреж.

Анна. Какое все прилизанное, буржуазное. Дай-ка я погляжу. (Подходит и берет фотографии.)

Эва. Так или иначе, я участвовала в демонстрации.

Хенрик. Можно посмотреть?

Эва. Погляди на ту, что стоит сбоку.

Анна. Это, конечно, ты? Правые революционеры.

Хенрик. Можно посмотреть?

Эва. Мы были хорошо воспитаны.

Анна. Только не я. Я бунтовала против семьи. Первую революцию совершила я. Я дралась на улице.

Маргарета. С кем?

Анна (держит фотографию перед Маргаретой). Посмотри, увидишь.

Хенрик. Можно мне посмотреть?

Анна. Разве это не я? Толстая девчонка с прыщавой кожей.

Маргарета. Пухленькая, но это так мило. (О другой фотографии.) А вот эту, наверно, снимал папа... в один из тех редких случаев, когда он к нам наведывался.

Хенрик. Помолчать не можешь?

Маргарета. Извини.

Хенрик. Будь добра, дай мне фотографию!

Эва. Вот это да...

Хенрик (пытаясь замять разговор). Shut up[23], можно посмотреть?