Стиг Ларссон – Девушка, которая взрывала воздушные замки (страница 54)
– О’кей…
– Телеборьян включил свои выводы в этот отчет, который направил Бьёрку, а тот представил его в суд. В конце концов суд принял решение о том, что Саландер следует поместить в больницу Святого Стефана.
– Понимаю.
– А в версии Блумквиста экспертиза, проведенная Телеборьяном, полностью отсутствует. Вместо этого там есть переписка между Бьёрком и Телеборьяном, в которой Бьёрк инструктирует его и призывает сфальсифицировать результаты психиатрического обследования.
– И вы полагаете, что это фальшивка?
– Без сомнений.
– Но кто может быть заинтересован в такой фальсификации?
Нюстрём отложил отчет и помрачнел.
– В этом-то и весь подвох.
– И каков ответ на этот вопрос?..
– Мы не знаем. Именно этот вопрос и занимает наших экспертов. И мы до сих пор не получили ответа.
– А может, все это – плод богатого воображения Блумквиста?
Нюстрём засмеялся.
– Мы тоже сначала так подумали. Но нет. Мы полагаем, что почти одновременно с написанием оригинального отчета была запущена и сфальсифицированная его версия.
– Неужели это возможно?
– И это приводит к неутешительным выводам. Автор фальшивки был полностью осведомлен. И, кроме того, он получил доступ к пишущей машинке, которой пользовался Гуннар Бьёрк.
– Вы хотите сказать…
– Мы не знаем, где именно Бьёрк писал отчет. Он мог пользоваться машинкой дома, или на работе, или еще в каком-то месте. И здесь напрашиваются два варианта. Либо автор фальшивки работал в психиатрии или судебной медицине и намеренно стремился опорочить Телеборьяна. Либо фальшивку запустили в недрах Службы государственной безопасности, совершенно с другой целью.
– Но зачем?
– Дело происходило в девяносто первом году. Это мог быть какой-нибудь русский агент в ГПУ/Без, выследивший Залаченко. А раз так, то мы вынуждены сейчас проверять огромное количество старых персональных дел.
– Но если бы об этом стало известно КГБ, тогда все давно бы уже просочилось наружу.
– А вам не откажешь в логике… Но не забывайте, что именно в то время Советский Союз распался и КГБ распустили. И мы не знаем, какие у них операции сорвались. Возможно, это была спланированная, но затем отложенная операция. У КГБ этого не отнимешь – они большие мастера фальсифицировать документы и запускать дезинформацию.
– Но какую цель мог преследовать КГБ в таком случае?
– Этого мы тоже не знаем. Вполне возможно, что они стремились нанести непоправимый ущерб репутации шведского правительства.
– Значит, вы считаете, что результаты медицинского освидетельствования Саландер не содержат никаких искажений?
– Именно так я и считаю. Можете не сомневаться. Между нами говоря, Саландер абсолютно сумасшедшая. Так что не сомневайтесь, закрытая психиатрическая лечебница – самое подходящее место для нее.
– Так значит, унитазы? – задумчиво переспросила исполняющая обязанности главного редактора Малин Эрикссон.
Она не могла избавиться от ощущения, что Хенри Кортес ее разыгрывает.
– Унитазы, – повторил коллега и кивнул.
– Ты собираешься опубликовать статью об унитазах? В «Миллениуме»?
Моника Нильссон расхохоталась. Она видела, с каким откровенным энтузиазмом Хенри отправлялся на совещание в пятницу – все в нем выдавало журналиста, который уже подготовил материал.
– О’кей, тогда объясни.
– А все очень просто, – сказал Кортес. – Строительство – одна из ведущих отраслей промышленности Швеции. Эту отрасль практически невозможно переместить за границу, хотя «Сканска» и притворяется, что имеет в Лондоне офис и все такое. Строить дома все равно приходится в Швеции.
– Да, но это не сенсация.
– Конечно. Но сенсация заключается в том, что строительная отрасль на пару световых лет отстает от остальной промышленности Швеции – и по конкурентоспособности, и по эффективности. Если бы компания «Вольво» ориентировалась бы в производстве на эти же принципы, то новейшая модель автомобиля стоила бы порядка одного или двух миллионов крон. Любая нормально функционирующая отрасль стремится снижать себестоимость. А у строителей все наоборот. Они игнорируют принцип уменьшения себестоимости, и в результате цена за квадратный метр увеличивается. А государство субсидирует строительство из налоговых средств, чтобы цена не взлетала до небес.
– Неужели это материал для статьи?
– Послушай, все не так просто. Представь себе, например, что если бы ценообразование на гамбургеры с семидесятых годов развивалось бы таким же образом, то бигмак стоил бы сейчас около ста пятидесяти крон, или еще больше. Страшно даже подумать, во сколько обошелся бы бигмак с картошкой и колой, но моей зарплаты в «Миллениуме» надолго, пожалуй, не хватило бы. Кто из сидящих за этим столом пошел бы в «Макдоналдс» покупать гамбургеры по сотне?
Никто не откликнулся.
– Вот именно. А когда компания «Нордик констракшн компани»[39] наскоро возводит дешевые новостройки в районе Госхага на острове Лидингё, она берет за трехкомнатную квартиру по десять или двенадцать тысяч крон в месяц. Многие ли из нас справятся с такими расходами?
– Мне это не по карману, – сказала Моника Нильссон.
– Да. Но ты уже проживаешь в районе Данвикстулл, в двушке, которую тебе двадцать лет назад приобрел отец. И если захочешь ее продать, то получишь около полутора миллионов. А что делать сейчас молодым, двадцатилетним, которые хотят съехать из родительского дома? Для них это непосильные суммы. Поэтому они снимают жилье или торчат дома с мамашами до самого выхода на пенсию.
– Но все же при чем тут унитазы? – поинтересовался Кристер Мальм.
– Сейчас мы это обсудим. Весь вопрос в том, почему цена на жилье так непомерно задрана? Да потому, что те, кто заказывают стоительство домов, вообще не компетентны. Представь себе. Жилищно-коммунальное предприятие звонит в строительную компанию, типа «Сканска», сообщает, что хочет заказать сто квартир, и спрашивает, сколько это будет стоить. «Сканска» составляет калькуляцию и отвечает: скажем, пятьсот миллионов крон. Соответственно, цена квадратного метра окажется порядка икс крон, и въехать в квартиру будет стоить десять тысяч в месяц. В «Макдоналдс» ведь можно не ходить, но жить где-то надо в любом случае, значит, тебе придется платить столько, сколько тебе назначат.
– Хенри, дорогой… Давай ближе к делу.
– Ну, я‑то как раз о деле. Почему, например, ты въезжаешь в бараки в районе Хаммарбюхамнен и платишь по десять штук ежемесячно? Только потому, что строительным фирмам нет никакого дела до снижения себестоимости. В любом случае все издержки – за счет клиента. Значительная часть стоимости жилья формируется за счет расходов на стройматериалы. А стройматериалами торгуют оптовики, которые назначают собственные цены. От фонаря. И поскольку никакой настоящей конкуренции нет, то одна ванна стоит в Швеции пять тысяч крон. Та же ванна, от того же производителя, в Германии стоит две тысячи крон. И никакие рациональные аргументы не помогут, эту ценовую разницу оправдать невозможно.
– О’кей.
– Для примера можно прочитать отчеты правительственной комиссии, которая занималась вопросами стоимости строительства в конце девяностых годов. С тех пор почти ничего не изменилось. Никто не взял на себя труд проводить со строительными фирмами переговоры о несоответствии в ценообразовании. Заказчики без всяких условий оплачивают стоимость, и в конечном счете все расходы покрывают жильцы или налогоплательщики.
– Хенри, но что же все-таки с унитазами?
– Кое-что все-таки немного улучшилось, со времен образования Комиссии по стоимости строительства. Правда, на местном уровне, в основном за пределами Стокгольма. Есть заказчики, которые не смирились с высокими ценами на жилье. И типичный пример – компания «Карлскрунахем», которая строит дешевле всех остальных, поскольку просто самостоятельно закупает материалы. Кроме того, в дело вмешалась торговая компания «Свенск Хандель». Они считают цены на стройматериалы вообще неадекватными и пытаются облегчить заказчикам задачу, так чтобы они смогли получать аналогичную, но более дешевую продукцию. Год назад на строительной выставке в Эльвшё даже вспыхнул конфликт. Компания «Свенск Хандель» представила там торговца из Таиланда, который продавал унитазы примерно по пятьсот крон за штуку.
– Вот как? И что же?
– Ближайшим конкурентом оказалась оптовая компания «Витавара АБ», которая продавала настоящие шведские унитазы по тысяче семьсот крон за штуку. И мудрые заказчики из управляющих компаний крепко призадумались: а зачем им выкладывать по тысячу семьсот крон, когда они могут купить аналогичный унитаз из Таиланда за пятьсот?
– Может, у шведского качество более высокое? – спросила Лотта Карим.
– Ничего подобного. Равноценная продукция.
– Таиланд, – произнес Кристер Мальм. – А что если они используют детский труд, или еще что-то такое, что может объяснить низкую цену?
– Нет, – ответил Хенри Кортес. – Детский труд используется в Таиланде в основном в текстильной промышленности и в производстве сувениров. Ну и, разумеется, дети стали живым товаром для педофилов. Это там теперь – настоящая отрасль экономики. ООН контролирует детский труд, и я проверил эту фирму. У них всё в порядке. Это большое, современное и респектабельное предприятие по производству бытовой техники.
– Так вот оно что… Значит, речь идет о странах с низкооплачиваемым уровнем оплаты труда? Так что ты рискуешь написать статью, призывающую вытеснить с рынка шведские предприятия и заменить их таиландскими. Долой шведских работников, давайте закроем наши предприятия и будем импортировать продукцию из Таиланда!.. Центральному объединению профсоюзов такие призывы точно не понравятся.