Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 94)
Враги Новой Англии, пожалуй, старались больше всех, чтобы дело Салема оставалось на слуху – так церковь веками поддерживала существование дьявола. Юг в XIX веке вдруг осознал, что «эти узколобые, фанатичные, сеющие раздор, строящие из себя просветителей» северяне на границе между северными и южными штатами пишут школьные учебники, и у этого будут долгосрочные последствия. Что-то необходимо было предпринимать – и салемский прокол дал повод переписать прошлое Новой Англии. В разгар Гражданской войны президент Линкольн официально учредил День благодарения – колониальные праздники признавались более предпочтительными, чем пуританские посты [25]. За несколько десятилетий до этого Дэниэл Уэбстер[186] произнес свою знаменитую речь на Плимутском камне, и люди, не участвовавшие в охоте на ведьм или не имевшие бумажных свидетельств – да вообще никаких свидетельств – своего происхождения, стали подлинными американцами. Безвинные, пусть и бесцветные колонисты оказывались более желанными предками, чем ворчливые, нетерпимые охотники на ведьм, принадлежавшие к высшему классу горожан. Примерно на столетие они заменили своих фанатичных родственников.
Похоже, в высшей степени полезно иметь что-то позорное в своем прошлом: Салем живет не только как метафора, но и как вакцина и как предмет насмешек. Он пристально смотрит на нас, когда страх парализует разум, когда мы чересчур бурно на что-то реагируем или слишком зацикливаемся на ошибках, когда преследуем или выдаем чужака или бунтаря. Он живет в своих уроках и в нашем языке. В 1780-х враги федералистов обвинили их партию в организации «подлого и отвратительного» заговора с целью восстановления монархии [26]. Противники иллюминатов предупреждали о рыскающих повсюду иезуитах, об уже свившей гнездо католической змее со зловещими политическими планами. «Мы должны проснуться, – предостерегали они в 1835 году, – или мы пропали» [27]. Судья, вынесший в 1951 году Розенбергам приговор за шпионаж, говорил о «дьявольском заговоре, призванном уничтожить богобоязненную нацию» [28]. Сеть подрывных элементов, круглосуточные бдения, сторожевые вышки нации и безрассудная жестокость вернулись в 1954 году на слушаниях Маккарти. В 1998 году потребовалось совсем немного, чтобы превратить Линду Трипп в любопытную соседку-пуританку, а Кена Старра – в охотника на ведьм[187].
Английские монархи продолжали строить конспирологию – во всяком случае, так кажется – против народа. Неудивительно, что массачусетские власти XVII века часто звучат, как подмастерья отцов-основателей. В какой-то момент эти люди решили, что служение Богу не вяжется с верностью монархам. Здесь просматривается не столько мечта о демократии, сколько ненависть к властям – и именно это их главный вклад в ДНК нации [29]. С точки зрения Джона Адамса, Массачусетс скомпрометировал себя сильнее, приняв хартию Инкриза Мэзера в 1691 году, чем вешая ведьм в 1692-м [30]. Тот же дух противоречия, то же мрачное ощущение святого предназначения, которые сделали возможными салемские процессы и раскрутили их до такого масштаба, в итоге привели к революции – наследию всех этих перепалок о линии раздела участков, налоговых ставках и нарушении границ частной собственности[188].
Догма, крестовый поход против зла и экстатическое желание правосудия соединились не только в Салеме, но и во всем так называемом «параноидальном стиле американской политики»[189]. Когда Ричард Хофштадтер описывал «горячечное преувеличение, подозрительность и фантазии о заговорах» – признаки национальной хандры, иногда на нас нападающей, – он вполне мог иметь в виду округ Эссекс 1692 года [31]. Этот апокалиптический, абсолютистский нерв все еще бьется в наших головах. Английские официальные лица в Массачусетсе не принимали во внимание нелепые папистские разговоры. «Вы не найдете двух римских католиков отсюда и до Нью-Йорка», – посмеивался один взятый под стражу советник Андроса в 1689 году; что до остальных планов против Новой Англии, то они не имеют отношения к действительности, «фальшивы и до странности глупы» [32]. Но они вполне могли быть реальными. Нас регулярно приносят в жертву врагам-язычникам: в неспокойные времена мы по понятным причинам выискиваем предателей, террористов, секретных агентов. Хотя это происходит в нашем воображении, дела иногда творятся совсем не воображаемые. Немного паранойи даже не повредит, хотя, бывает, вы ожидаете дождь с градом – и он тут же проливается вам на голову.
Большое количество американцев делают то же ошеломительное открытие, какое сделал когда-то Фрэнсис Дейн: у них есть родственники-ведьмы. Американские президенты являются потомками Джорджа Джейкобса, Сюзанны Мартин и Джона Проктера [33]. Натан Хейл[190] был внуком Джона Хейла. Израэль Патнэм[191] – тот, что говорил своим войскам: «Не стреляйте, пока не увидите белки их глаз», – был сыном Джона Патнэма. Оливер Уэнделл Холмс[192] и Луиза Мэй Олкотт[193] ведут свой род от Сэмюэла Сьюэлла, Клара Бартон[194] – от Тауни, Уолт Дисней – от Берроуза. (Кстати, колониальный издатель, основавший Американское антикварное общество, где сегодня хранятся бумаги Коттона Мэзера, тоже был потомком Берроуза.) К семейству Нёрс принадлежала известная комедийная актриса Люсиль Болл[195], которая давала показания следователю из Комитета по антиамериканской деятельности. (Да, она была зарегистрирована в списках для голосования как член Коммунистической партии. Нет, она не была коммунисткой. В 1953 году в защиту жены выступил ее муж. «Единственное, что есть в Люси красного, – ее волосы, – заявил Дези Арназ, – и даже это не разрешено».)
Никому не удалось переработать токсичный выброс 1692 года так творчески, как Натаниэлю Готорну, которого всю жизнь грызла вина его прадеда[196]. Готорн искупил этот самый пуританский из всех грехов – он создал целую полку прекрасной литературы, зябкой и сумеречной, колышущейся где-то на грани между проповедью и притчей. Другие уже помещали Салем на литературную карту до его «Молодого Брауна», «Алой буквы» или бестселлера 1851 года – «Дома о семи фронтонах», но именно Готорн доказал, что эта территория до сих пор радиоактивна. Вина и жажда обвинений буйно разрасталась на ней, привлекая к себе писателей от Уолта Уитмена до Джона Апдайка. Артур Миллер читал судебные документы под сенью маккартизма. Он обнаружил, как и сама Новая Англия, что события сначала нужно впитать, а только потом уже воздвигать им памятники. «Суровое испытание» не имело успеха в 1953 году [35]. Только выйдя за пределы заголовков и возмужав до аллегории, пьеса нашла свою аудиторию. Сегодня пуритане приходят к большинству из нас со страниц «Алой буквы» и «Сурового испытания», и мы читаем эти произведения, что вполне разумно, будучи подростками.
В то время как генерал Вашингтон председательствовал на Конституционном Конвенте 10 июля 1787 года, толпа напала на старую женщину на улице Филадельфии. Обвиняя ее в колдовстве, они швыряли в нее самые разные предметы – якобы она наложила на ребенка смертельное заклятие. Несколько недель назад кто-то порезал ей лоб «по древней и незапамятной традиции», как написали об этом в газете, – в точности как салемский гость, пытавшийся зарезать Бриджет Бишоп [36]. Эта старая женщина умерла от полученных ран. Можно было сколько угодно причислять ведьм к привидениям и феям, как отмечалось в филадельфийской прессе, однако избавиться от предрассудков оказалось гораздо труднее. На Аляске с эпидемией колдовства боролись в конце XIX века. В 1908 году в Пенсильвании женщину посадили в тюрьму за наведение чар на корову. Спорадические атаки продолжаются и сегодня, хотя от современной американской ведьмы исходит больше опасности, чем угрозы, она скорее будет излучать жаркую сексуальность, чем ошпарит вас убийственным словом. Произошла какая-то поразительная подмена: уверенные в себе, рано созревшие ведьмы-подростки – новые истребительницы вампиров – заняли место пораженных колдовством девочек XVII века.
Деревня Салем в 1752 году все-таки получила независимость от города Салема. Через шестьдесят лет после процессов она переименовалась в Данверс, что еще недавно вызывало недовольство. Один репортер в 1895 году обнаружил, что селяне не хотят говорить о прошлом. Если же и хотят, то лишь про то, что они не