Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 93)

Деревенским пасторам пришлось хуже. Джеймс Бэйли, представивший общине будущую Энн Патнэм – старшую, оказался в трудной ситуации в Роксбери. Сэмюэл Сьюэлл навещал его с кексами, деньгами на дрова и менее полезными стихами преподобного Нойеса. Бэйли страдал от плеврита и умер мучительной смертью в 1707 году. Деодат Лоусон, обеспечивший нас самыми незабываемыми картинками салемских стенаний и следов зубов, вернулся в Англию. После некоторых колебаний и метаний он в 1704 году переиздал собственный рассказ о колдовстве, чтобы вывести из-под огня критики своих друзей и снова заявить о «действиях сил тьмы» [6]. Первый, кто попытался разобраться в эпидемии, он оказался последним, кто продолжал о ней рассказывать, – своего рода выживший агент Секретной службы в 1963 году в Далласе[180], торгующий теперь ее секретами. Вскоре после этого Лоусон совершил один неделикатный поступок, за который ему пришлось торжественно извиняться перед лондонским пасторством. Он признал, что опорочил свою профессию «неуравновешенными и неосмотрительными разговорами» [7]. Он несколько лет бился, чтобы вернуть себе доброе имя. Оскорбление, которое он нанес, могло вообще не касаться сенсационных заявлений о колдовстве; возможно, Лоусон просто слишком много выпил. Но за языком он в целом особенно не следил, как и в 1692 году. К 1714 году он жил в крайней нищете, семья его голодала, трое маленьких детей заболели оспой, жена была истощена. Он безуспешно пытался собрать денег на собрание проповедей, полагаясь на милость друзей. Если не придет помощь, говорил он, «мы неизбежно погибнем» [8]. Его запомнят как «несчастного мистера Деодата Лоусона» [9].

Сэмюэл Пэррис снова женился и стал главой новой семьи. Преследуемый «трудностями и невзгодами» своего пасторства, он переезжал с места на место, поменяв за двенадцать лет шесть общин [10]. Он преподавал в школе, выращивал скот, продавал ткани и разные мелочи, проповедовал самому маленькому в Массачусетсе поселению и спекулировал землей. В одной сделке он перегнул палку, был арестован за долги и провел несколько недель 1706 года в тюрьме Кембриджа. Постоянно переписывая собственное завещание, умер Пэррис в Садбери в возрасте шестидесяти семи лет умеренно богатым человеком, хотя до последнего считавшим, что мир несправедливо его обделил. Если он и написал еще что-нибудь о том, что называл «очень жестоким упреком и учащим смирению промыслом Божьим», эта запись не сохранилась. Салемское пастбище не значилось в его собственности – он продал его раньше.

В деревне Пэрриса заменил новоиспеченный пастор вдвое его моложе. Джозеф Грин, уроженец Кембриджа, в 1692 году учился в Гарварде [11]. Он хорошо знал необыкновенную историю прихода, в который приехал – кстати, тоже с рабыней-индианкой. Этому пастырю умеренных взглядов досталось присмиревшее стадо. Он радушно принял обратно взбунтовавшихся прихожан и изменил рассадку в молельне. Отныне Нёрсы сидели рядом с Патнэмами, а дочь Ребекки Нёрс – рядом с обвинительницей ее матери, откуда в 1706 году женщины слушали извинения Энн Патнэм – младшей. Преодолев серьезное сопротивление, Грин отменил приговор, отлучивший от церкви Марту Кори[181]. Гораздо меньше усилий потребовалось, чтобы убедить прихожан в том, что теперь в доме молитв можно дышать свободнее. Новая молельня, переехав ниже по дороге, открылась на углу Сентер-стрит и Хобарт-стрит, где сегодня стоит первая церковь Данверса. Старый дом молитв остался гнить и делал это довольно медленно [12]. Успокоение все не наступало: дети Берроуза требовали компенсаций и в 1750 году. Грин проповедовал против предсказывания будущего через десять лет после Салема. Прихожане все так же спали на скамьях молельни. Патнэмы все так же жаловались на деревенских проповедников.

Один приезжий в 1704 году нашел Массачусетс некомфортным местом, где никто не знал, «ложась спать, доживет ли он до утра или погибнет от рук безжалостного дикаря» [13]. Сьюэлл просыпался от кошмаров про французов в 1706 году. Мэзер в тот год чуть не попался индейцам-мародерам недалеко от Андовера, его племянница попала в плен и пропала без вести примерно тогда же. Хотя разговоры об ангелах зла поутихли, ожидание апокалипсиса никуда не делось. Мэзер перенес его приход в своем предсказании на 1715 год. Сьюэлл и Нойес все еще горячо спорили о пассажах из Откровения. На скалах Бранфорда в Коннектикуте появились двухметровые русалки с хвостами-трезубцами, о чем Коттон Мэзер предупредил Лондонское королевское общество [14]. В начале 1730-х бостонские священники вызвались излечить «вредные нехристианские раздоры и разногласия, возникающие и господствующие» среди городских прихожан Салема. А их пастор, утверждали они, такой же «немиролюбивый», каким был Пэррис [15].

Судебные процессы не разрушили церковь, но – с помощью новой хартии в сочетании с силами, которые уже пришли в движение, – подточили ее фундамент. Пытаясь доказать одно, пуританские ортодоксы в итоге доказали совершенно другое. Сама идея чистосердечного признания была скомпрометирована. Мэзер провозглашал, что Господь послал на землю дьяволов, дабы «закрыть рты неверующим»; Роберт Калеф заметил, что из-за этих ангелов зла как раз и появилось достаточное количество атеистов [16]. Хейл не был одинок в более тщательной переоценке своих принципов. Когда, через десять лет после Салема, присягу принимал новый губернатор Массачусетса, он делал это по традиционной англиканской церемонии, с целованием Библии. Мэзер теперь рукополагал баптистов. Сьюэлл дожил до времен, когда в Новой Англии стали праздновать Рождество. Никто не летал по воздуху до 1692 года, равно как и после этого. Люди продолжали обвинять друг друга в колдовстве и на протяжении XVIII века, но в Массачусетсе больше не казнили ни одной ведьмы[182].

Мы все приносим извинения – или терпим в этом крах – по-своему. Инкриз Мэзер от изучения демонов перешел к изучению ангелов. В 1721 году в Бостоне разразилась эпидемия черной оспы [17]. Коттон Мэзер всячески пугал медицинское сообщество, отстаивая нечто не менее, казалось, сомнительное, чем призрачное свидетельство: вакцинацию. Он изучал в Гарварде медицину и имел неплохое представление об инфекционных болезнях. Так, двигаясь от чертят и ведьм к бактериям и вирусам, он в конечном счете обнаружил дьяволов, которых мы впускаем в себя с каждым вдохом. Битва оказалась такой яростной, что вывела Салем из тени и позволила обвинить Мэзера в безумии сразу по двум пунктам (а также позволила ему снова вытащить на сцену дьявола: учитывая «проклятый шум», Сатана, видимо, завладел Бостоном). Он так же твердо стоял на своем в вопросе вакцинации, как метался в вопросе колдовства. Однажды в три часа ночи в его окно влетела самодельная бомба. Восстановить репутацию ему уже не удастся[183].

Жертв процессов оказалось больше, чем виделось вначале: даже сам дьявол так никогда и не смог оправиться полностью. И хотя старый искуситель продолжал существовать – если в Массачусетсе 1721 года вы совершали адюльтер, то делали это «по наущению дьявола», – однако «ревущий лев, древний дракон, враг добродетели», как выражался Пэррис в своем извинении, тихо сошел со сцены [19]. Он делался все более абстрактным по мере того, как зло отступало внутрь человека, – не столько великий заговорщик, сколько тень наших неверных суждений. К концу жизни Бетти Пэррис он стал, как выразился один современный ученый, больше походить на «лепрекона, чем на древнего повелителя ада» [20]. Женщины тоже не добились после Салема особого успеха, – во всяком случае, снова стали невидимыми и оставались такими в историческом смысле, пока новое бедствие не подстегнуло их выйти из тени и начать борьбу за женское избирательное право.

В год смерти Мэзера, 1728-й, пастор из Медфорда уже называл колдовство выдумкой из детских сказок. Салем был очень близок к тому, чтобы самому стать такой сказкой. В это же время Сьюэлл ушел с поста главного судьи. Он прожил еще два года, как обычно, прислушиваясь к пению птиц и восхищаясь радугами, озабоченный проблемой сохранения массачусетской хартии любой ценой, до конца спотыкаясь о собственную совесть по пути к компромиссу. В 1728 году Топсфилд и Салем уладили свой пограничный конфликт. Доживший до ста девяти лет вдовец Марты Кэрриер перед своей смертью мог порадоваться, что салемское колдовство превратилось в «мнимое колдовство», а главной злодейкой больше не являлась его жена, царица ада, и даже не ее так называемые сообщницы. Волшебство сначала переквалифицировалось в одержимость, а к концу XVIII века – в мошенничество. Потребуется еще несколько десятков лет, пока кто-то заметит правильность предположения Брэттла: ведьмами, скорее всего, надо было считать самих обвинительниц. Да и представители властей вели себя не то чтобы по-здоровому.

Салемские процессы в течение одного-двух поколений займут свое место среди тех исторических событий, которых как бы и не случалось никогда. Зато уж воскреснув к жизни, они не сойдут со сцены никогда. Из всех знамений и пророчеств – девочек ли провидиц, хвастливых ли призраков, Мэзеров, жительницы Салема, предсказавшей вторую волну колдовства, – сбылось только пророчество Томаса Брэттла. Годы не «изгладят этот шрам, это клеймо позора, которое недавние события оставили после себя на нашей земле»[184] [22]. Джон Адамс называл процессы «грязным пятном на этой стране», в чем есть ирония: они были призваны как раз очистить страну от грязи [23]. Безумие, вызванное в 1773 году трехпенсовой пошлиной на чай, показалось одному массачусетскому адвокату абсурдным «и более постыдным для Америки, чем колдовство». Салем пришелся особенно кстати во второй половине XIX века: он стал эффективным оружием в Войне Севера и Юга. Фредерик Дуглас[185] интересовался, почему вера в рабство менее предосудительна, чем вера в колдовство. Ему отвечали, что аболиционизм – такая же галлюцинация, как салемское колдовство. Выборы Линкольна в 1860 году посеяли ужас на рабовладельческом юге, один популярный журнал истерически вскричал: «Север, начавший со сжигания ведьм, кончит тем, что сожжет и нас!» [24] Согласиться все могли в одном: когда вам нужно достичь эмоционального накала, вы вспоминаете Салем.