Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 61)

Чем меньше времени оставалось до августовского заседания суда, тем сильнее, казалось, ускоряется ход времени. Тревога разрасталась. Уже большое жюри собралось в городе Салеме, куда стекалось большое количество людей, а Хэторн и Корвин все продолжали свои слушания в деревне. В ту субботу, когда Элизабет Кэри бежала из тюрьмы, они допрашивали Мэри Тутейкер: эта повитуха овдовела полтора месяца назад, когда ее тридцатисемилетний муж, обвиненный в колдовстве целитель из города Биллерика, умер в тюрьме. Ее старшая дочь уже призналась. Притом что младшей сестрой Мэри была Марта Кэрриер, судьи наверняка допрашивали ее с особым пристрастием. Она отвергла их обвинения и минимум двадцать раз обещала себе, что лучше умрет на виселице, «чем признается в чем-нибудь, кроме своей невиновности» [44]. Но может быть, думала она теперь, содрогаясь, это говорил дьявол? Не имея рядом ни властного пастора, ни родственника, женщина истязала себя. Она не может признаться, потому что невиновна, или потому что дьявол лишает ее дара речи? Иногда он вмешивается в ее молитвы. Не могла ли она случайно вступить с ним в сговор? Она двигалась осторожно, ощупью, стараясь угодить властям, не исказив истину. Твердо стоять на своей невиновности, она поняла, означало быть виновной во грехе упрямства. Околдованные девочки тем временем кувыркались вокруг нее. Она призналась. Сжимая в руках посудное полотенце, Мэри Тутейкер наслала проклятие на страждущего андоверца. Она была убеждена – или убедила себя, – что ведьма, что стала ею чуть меньше двух лет назад. Дьявол обещал ей с сыном счастье.

Во время своего дознания 30 июля Тутейкер выдала имена одиннадцати сообщников, включая родную сестру, племянника, дочь и Берроуза, собрания которого дважды посещала на пастбище Пэрриса. Ее пример нагляднее других демонстрирует, откуда брались все эти признания. У нее начались судороги и приступы удушья. Ее постоянно одолевали сомнения. Она думает, что была на этих собраниях. Она думает, что подписала книгу. Она думает, что их цель – низвергнуть церковь. Она думает, что слышала трубу. Она не может точно определить, какая сила ей мешает. «Дьявол так коварен, что, едва она начинает открывать правду, он ее останавливает», – отметил судебный писарь. Дьявол вводит ее в заблуждение с помощью Писания. Каким стихом? – спросил магистрат. Псалмом, где есть слова «Да постыдятся враги мои», ответила Тутейкер. А это заставляет ее немилосердно желать смерти своим обвинителям.

Ее подход к собственной вере был не менее назидательным. Приливная волна благочестия сталкивалась с отливом сомнений. Еще более удручали Мэри мысли о ее крещении. Она не стала с тех пор значительно лучше. Этой весной ее парализовал ужас перед индейцами, она все время просыпалась от кошмаров, в которых отбивалась от нападений. И вот на пике ее тревог возник смуглый мужчина. Он защитит ее, а потом она должна будет ему молиться. Она с готовностью согласилась. Возможно, как дошло до нее теперь, она все время имела дело с Сатаной! Было много неясного с тем, кто на самом деле враг и может ли он также воплотиться в тебе. В конце концов Мэри Тутейкер заключила сделку с дьяволом, потому что он обещал «избавить ее от индейцев», об этом избавлении она упомянула трижды. Сделка оказалась невероятно выгодной. Через двое суток после ее признания в колдовстве индейцы напали на Биллерику.

Когда вы называете себя «стадом в диких землях», вы фактически приглашаете в гости хищников [45]. Множество их охотилось на Новую Англию с ее основания – или, по крайней мере, к таким атакам все были готовы. По словам Мэри Роулендсон (которой, возможно, написать их помог пастор), индейцы были «ненасытными волками», «рычащими львами и кровожадными медведями». В трудах Мэзера коренные американцы регулярно оборачивались тиграми, а дьявол – тигром или рычащим львом. Квакеры у него вели себя как «лютые волки». Они вместе с французами и индейцами составляли дьявольский зверинец Новой Англии с его львами, тиграми и медведями. Энн Патнэм – старшую околдовали на майском слушании, она тогда словно одеревенела. Только за пределами молельни ей стало лучше, удалось вырваться из «лап рычащих львов и зубов бешеных медведей» – эти слова она позаимствовала из проповеди Лоусона от 25 марта. По мере того как размывались границы между физическим и духовным, то же происходило и с беснующимися хищниками (Пэррис, выступая с проповедью в мае, смешал в ее тексте Людовика XIV, его католических приспешников и дьявола, подстрекателя ведьм и колдунов. И был далеко не единственным, кто думал так же – хотя по крайней мере два из трех этих пунктов находились очень далеко от прихода)[104]. В большинстве высказываний вы могли без ущерба для смысла заменить слово «индейцы» на слово «католики». И в том и в другом случае подразумевалась угроза для страны[105].

Индейцы, естественно, также были «ужасными колдунами и адскими заклинателями». И неудивительно: эти дикие места считались чем-то вроде «дьявольского логова». Со времен Моисея тут припеваючи проживал князь тьмы. Вряд ли ему понравилось, что толпы пуритан понаехали в «уголок мира, где он бесконтрольно правил много веков». На самом деле он в ярости, утверждал Мэзер, которому не давала покоя зоологическая тема. Индейцы, волки и дьяволы представляли собой «драконов дикой земли». Вступить в ряды англиканской церкви, считал Мэзер, – это то же самое, что попасть под заклятие. Квакеры были прокаженными в дьявольской ловушке. Их религию он полагал приносящей не больше пользы, чем «жабий сок». Учитывая символическое сочетание угнетаемой группы людей с неприветливым климатом, до создания оси зла оставался один шаг.

Ответом на сдавленный писк страха стал грозный рык обвинений. Когда в Бостоне случился пожар, говорили, что виноваты баптисты. Кто перегрыз глотки овцам, пасшимся на общинном пустыре в Кембридже? Волки, но в конце 1691 года имело смысл на всякий случай выгнать французов. В 1689 году, агитируя против Андроса, Мэзер упоминал (вымышленный) папистский заговор десятилетней давности, все еще живший в головах новоанглийских поселенцев. Новая война с индейцами виделась «частью заговора, призванного нас унизить» [46]. Мэзер приписывал провал квебекского похода Фипса присутствию в Бостоне англикан: именно это разозлило Бога. К тому же для жителя Новой Англии – с его чувством собственной священной миссии и упором на праведность – повсеместные заговоры были так же естественны, как договорные обязательства. Как сказал один индеец-осведомитель, колонисты «доверчивы, словно дети»[106] [48]. Они чувствовали себя в ловушке со всех сторон. У пуритан имелась врожденная англосаксонская любовь к конспирологии, а так как центром их жизни была религия, то любой заговор автоматически становился дьявольским. Преподобный Муди в 1688 году говорил о «необъяснимых интригах», которые плелись вокруг. Сэмюэл Уиллард и Джон Хиггинсон, люди умеренных взглядов и осторожные, горячо убеждали, что клика заговорщиков-папистов уже нацелилась либо скоро нацелится на Массачусетс. Задолго до того, как призрачные французы наводнили Глостер, поползли слухи, что в Массачусетс направляется отряд ирландцев, чтобы установить в Новой Англии католицизм. Естественно, сатанинские оборотни-вредители служили еще одной цели: враги Новой Англии были друзьями ее церкви. Они заполняли церковные скамьи. Общие страхи становились серьезной причиной объединиться, особенно после сезона политических бурь. «О, не спорьте больше, – молил в 1690 году Мэзер, – но немедленно сомкните ряды против ваших сплотившихся врагов»[107] [49].

Свергнувшая Андроса колониальная элита утверждала, что губернатор строил козни, намереваясь передать колонию в руки «иностранной державы» (в этом заговоре тоже фигурировали грозные красные камзолы и если не шляпа с высокой тульей, то корона). Коттон Мэзер обращался к тем же страхам в 1690 году, когда говорил в проповеди: Новая Англия пребывает в состоянии «бедственном и опасном, какого никогда еще не знала» [50]. Его обращение призывало к порядку и дисциплине. Погрязшие в грехах и недовольствах, они притянули к себе «целые армии индейцев и галльских кровопийц». Власти не сумели защитить свое стадо. Без хартии Новая Англия отдана на милость диким зверям. Проповедь Мэзера о колдовстве, вероятно, звучала как его тирада против королевского губернатора – об этом можно судить по его августовскому обращению, касавшемуся салемского кризиса. Он оптом позаимствовал образы индейцев у Мэри Роулендсон: по пути на свои «адские рандеву» дьявольские монстры выволакивали «несчастных людей из жилищ и многие мили тащили их по воздуху над деревьями и холмами» [52]. Как именно выглядела «армия дьяволов»? Представьте «несметные полки жестоких и кровожадных французских драгун», – пугал Мэзер прихожан, и они понимали, о чем речь. Однако имелось очевидное различие. Когда речь шла о разбойниках-индейцах, о «кровавых варварах-язычниках», как Стаутон именовал французов, вы были мучительно беспомощны [53]. С ведьмами же можно бороться. 1 августа, во время нападения на Биллерику, индейцы в куски изрубили двух женщин, их младенцев и дочек-подростков тринадцати и шестнадцати лет. Судьи в тот же день приехали в Салем – кажется, той изнурительно жаркой неделей туда вели все дороги.