Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 60)

Филип и Мэри Инглиш задали бостонскому духовенству те же вопросы, что неделей ранее в весьма красноречивых выражениях поставил перед ним Джон Проктер. Ответы же получили иные. Этот побег удался, потому что их услышали умеренные, влиятельные священники, люди, которые могли тихо обойти систему, публично ими поддерживаемую. Но Олдены, Кэри и Инглиши смогли освободиться по той же самой причине, которая заставляла многих спотыкаться, заикаться и забывать все, стоя перед салемскими магистратами. Даже в 1692 году богатство имело значение. С самого начала основатели Новой Англии постоянно твердили об иерархии. В 1630 году, еще на борту корабля, Джон Уинтроп заявил, что Господь в мудрости своей позаботился, чтобы «во все времена одни были богаты, другие бедны, одни стояли высоко у власти, другие – внизу, им подчиняясь» [31]. И хотя все служат одному Богу, напомнил Стаутон своей аудитории в 1668 году, «есть слуги высоких, а есть – низких рангов и возможностей» [32]. Те, кто наделен большими способностями, больше преуспевают. Мы не рождаемся равными и не умираем таковыми. Ради чего тогда всю жизнь равными притворяться?[101]

Своя элита была даже у слуг (Титуба в этой иерархии копошилась на самом дне). В невидимом мире высшие духи распределялись по чинам: херувимы и серафимы, архангелы и ангелы. Низшие духи тоже не являлись на свет равными: среди них встречались ничтожные и доминирующие особи, могучие злодеи и простые гоблины, некоторые лучше других оснащенные и приспособленные к существованию. «У них имеется собственная монархия», – отмечал Коттон Мэзер, которая по-обезьяньи копирует видимый мир. И Филип Инглиш, и «сам себя сделавший» губернатор Массачусетса, и даже Джон Ричардс, судья по колдовским делам, в свое время приехавший в колонию слугой, – все они служили яркой демонстрацией подвижности финансовой иерархии. Кастовая же система была по большей части статичной и бессменной. Вы могли сомневаться, где ваше место во Вселенной, но вряд ли когда-нибудь забыли бы о своем положении в обществе. Распределение мест в соответствии со статусом в молельне, вызывавшее вражду и склоки, удары коленями и тычки под ребра, являлось лишь одним из проявлений этой системы. Ее соблюдение было делом такой важности, что Уоберн потребовал назначить комиссию по рассаживанию. Одна женщина в Ньюбери, сидевшая у стены, «совершенно неподобающим ее полу образом елозила и вышагивала» по полутораметровой скамье, беспокоя прихожан, чтобы донести до всех свою позицию [34]. Тот, кто занимал чужие места, платил большие штрафы[102]. У андоверского фермера средних лет, кормившего большую семью, были основания мечтать о равноправном обществе, и были причины считать такое общество дьявольским. «Тот, кто выступает за равенство в каком-либо обществе, в итоге посеет хаос», – предостерегал один ипсвичский пастор [36]. Пэррис неспроста проявлял повышенную чувствительность к классовому вопросу: на Барбадосе он относился к безусловной элите [37]. Власть и собственность на острове были сконцентрированы в очень небольшом количестве рук. Неудивительно, что пасторская дочь с ее припадками привлекла к себе внимание, которого не смогла бы добиться ни одна другая девочка в деревне.

Статус всегда выставлялся напоказ: дома, в распределении мест за столом, на улице. Деревенские девочки хорошо знали, кто пользуется в обществе авторитетом, а кто нет, – и знали, кто чего стоит. Хвастаться внешним видом было привилегией богатых; дьявол обещал шелка и дорогие одежды не только за то, что его слуги заявляли, но и за то, как выглядели. Только джентльмен мог позволить себе обшитое золотым галуном пальто. Выходить за пределы дозволенного в одежде являлось преступлением, за которое мужчины отвечали перед судом не реже женщин[103] [38]. Правила нарушались регулярно. Энное количество женщин выступали ответчицами по искам о незаконном ношении шелковых чепцов – такие чепцы были привилегией тех, чьи мужья владели поместьями стоимостью не менее двухсот фунтов. В эту категорию не входили жены Джона Проктера, Сэмюэла Пэрриса или Томаса Патнэма (зато входила мать Николаса Нойеса, которая успешно отбивалась от обвинений в том, что одевается не по рангу. Количество подобных исков говорит не столько о великолепии пуританских одеяний, сколько о буйстве новоанглийской зависти). Социальное положение определяло и ранжир выпускников Гарварда. Коттон Мэзер был вторым после своего кузена, внука тогдашнего губернатора. Стаутон занимал первое место. Старший сын Хиггинсона был первым в выпуске 1670 года, Берроуз – последним. Алфавитного порядка в качестве альтернативы учета студентов не существовало до 1769 года.

Правосудие распространялось равномерно, но наказания зависели от социального положения. Если совершенное джентльменом преступление не было особенно чудовищным, его не подвергали порке. Хозяин и его сообщник-слуга получали разные сроки заключения. Осужденный в 1684 году преподобный Муди потребовал, чтобы его не сажали в тюрьму общего типа, ведь «там так холодно и мерзко, что жестоко отправлять меня туда, учитывая мое образование и стиль жизни» [40]. В итоге он отбыл наказание в частном доме. Для того чтобы люди знали свое место, существовали специальные законы, регулировавшие уровень роскоши. То же происходило и на процессах по делам ведьм, только они разрушали социальные рамки. Обычно слуги-индейцы не валялись на земле с женами капитанов дальнего плавания, а девочки-подростки не учили образованных ученых мужей юриспруденции. И вместе с тем каждый из бежавших в 1692 году обладал большим состоянием или близкой дружбой с пастором, способным ему помочь – что, в общем-то, одно и то же. Колдовство тоже оказалось иерархичным и патриархальным. Ведьмы черпали свои силы от фигуры, иерархически стоящей над колдуном. Энн Патнэм – младшая ранее назвала его «заклинателем». Это был мужчина, никогда в своих многочисленных превращениях не менявший пола [41].

Энн Фостер могла на огромной скорости носиться над округом Эссекс, но, будучи всего лишь вдовой андоверского фермера, пусть и преуспевающего, не могла бежать из тюрьмы. Один житель городка Роули вытащил из ипсвичской тюрьмы свою невестку. Ее быстро поймали, он заплатил штраф. Когда вышел ордер на арест шестнадцатилетней Элизабет Колсон, обвиненной деревенскими девочками в мае, ее нигде не оказалось [42]. По слухам, она, намереваясь уехать из Массачусетса, пряталась в Бостоне или Кембридже. В начале сентября констебль и его люди нашли ее в доме бабушки в Рединге (ее мать, бабушку и тетю к тому времени уже задержали). Пришедшие за Элизабет одним субботним утром блюстители порядка обнаружили, что дом заперт на все замки. Пока они вызывали подкрепление и пытались попасть внутрь, услышали, как хлопнула задняя дверь. Из дома выбежала девушка. Вооруженные палками мужчины бросились за ней через соседское поле. Почти нагнав Элизабет, один из них, задыхаясь, спросил, зачем она убегает, он ведь все равно ее поймает. Не отвечая, девчонка бежала что есть сил, насколько ей позволяли длинные юбки, спотыкаясь, падая и снова вставая, время от времени делая движение рукой, словно отгоняя преследователей. Обессилевшие констебли выпустили собаку – та стала прыгать вокруг беглянки, но не нападала на нее. Погоня закончилась каменной стеной на краю чащи. Когда туда прибежал констебль, Элизабет словно испарилась. Он стукнул палкой по кустам – и навстречу ему вылетела огромная кошка, которая смотрела ему прямо в глаза. Тогда он попытался ударить ее своей палкой – кошка взвилась на дерево и была такова. Не стоило труда догадаться, что на самом деле это не кошка, а превратившаяся в нее Колсон. Это был дерзкий рывок, охота на лису, в которой победила лиса. Двое взрослых мужчин в недоумении чесали затылки. И все равно Элизабет Колсон через десять дней оказалась в кембриджской тюрьме. В то же время местонахождение Мэри и Филипа Инглиш, похоже, ни для кого не было секретом. Но никто не преследовал пару с палками и собаками, как других беглецов от неминуемой смертной казни.

Однако не блюстители закона были злейшими врагами подозреваемых. Когда власти пришли за Мартой Тайлер, дочерью андоверского кузнеца, она не пыталась удрать через заднюю дверь [43]. Набожная шестнадцатилетняя девушка не совершала ничего, в чем следовало бы покаяться. Во всяком случае, так она считала до поездки в Салем, в которой ее сопровождал брат или сводный брат. Все три часа пути он подстрекал ее сознаться в колдовстве. Марта умоляла его перестать – она ничего о колдовстве не знает. По приезде в Салем брат с Джоном Эмерсоном, пастором из Глостера, привели ее в какое-то помещение. Эмерсон увидел рядом с ней дьявола и отогнал его рукой. Теперь на нее давили уже двое мужчин. Пастор был безжалостен: «Ну что же, я вижу, ты не признаешься! Ладно, я оставлю тебя. И тогда тебе конец – конец твоей душе и телу, конец навсегда». Этот школьный учитель кое-что знал о том, как вытаскивать признания из подростков. Брат велел Марте прекратить лгать. Она ведьма. «Дорогой брат, – молила она, – не говори так, ведь я солгу, если признаюсь, и кто тогда ответит перед Господом за мою ложь?» Он стоял на своем: ее сопричастность установлена, и «Господь не допустил бы, чтобы столько добрых людей так ошибались, а она будет повешена, если не сознается». Марта капитулировала. Она предпочла заточение в подземелье психологическому насилию – как другие предпочитали признание долгому стоянию на ногах, отсутствие сна, беспощадные нескончаемые допросы. Многие больше не знали, чему верить. Многие начинали верить в то, что им говорили.