Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 62)

Суд, назначенный для заслушания и решения, заседал в августе с новым главным прокурором. По политическим причинам Томаса Ньютона заменили на Энтони Чекли – друг судьи Корвина, он был на двадцать пять лет старше своего предшественника [54]. Ньютон представлял собой уравновешенного, учтивого и добросовестного госслужащего, хотя и не имел юридического образования. У Чекли было больше опыта работы в суде. Он уже ранее судил на колдовском процессе, а также служил главным прокурором в правительстве доминиона. Он переправил в Салем как минимум восьмерых подозреваемых. Среди них не было вдов, целителей или злоязычных нищенок. Чекли планировал заняться четырьмя мужчинами, один из которых пытался избежать ареста (Джон Уиллард), другой просил власти поменять место рассмотрения дел (Джон Проктер). К ним присоединился Джордж Джейкобс, который в свое время смеялся: «Из меня волшебник – как из коня учебник», и преподобный Берроуз, заклинатель. И снова было совершенно ясно, с чего следует начать. В десять часов утра 2 августа Стаутон открыл заседание делом Марты Кэрриер, язвительной царицы ада, спутницы Энн Фостер по андоверскому перелету, женщины с такими криминальными наклонностями, что она умудрилась стать ведьмой за два года до собственного рождения; женщины, которая предположила, что девчонки притворяются и вообще сошли с ума; женщины, которую обвинили собственные сыновья и которую в последний раз видели 31 мая, когда ее со связанными руками и ногами выводили из зала суда с того беспокойного слушания, откуда тогдашний прокурор вышел с отвисшей от изумления челюстью.

Большое жюри только собиралось, когда по Массачусетсу пошли разговоры о мощном землетрясении, несколько недель назад разрушившем Ямайку [55]. Погибла треть населения острова, город Порт-Ройал полностью ушел под воду. Дома снесло с лица земли, горы перевернуло. Бедствие, казалось, имело библейский масштаб, особенно в пересказе Коттона Мэзера: затонули сорок кораблей, но ни одного – из Новой Англии. Пуританский пастор на Ямайке выжил. Мэзер уже решил читать в тот четверг из книги Откровение. Он спешно вставил это новое бедствие в проповедь 4 августа. Землетрясения тоже имели дьявольское происхождение: это дьявол бесится, потому что знает, что ему недолго уже осталось.

Бостон соблюдал в тот четверг всеобщий пост. Читаемые по таким поводам проповеди строились по определенной схеме, сопоставлявшей грехи с невзгодами: паству предупреждали, что грядут еще более страшные несчастья, если грешники не одумаются. Мэзер эффективно работал с новостями. Народ Ямайки «брошен в разверстую пасть стонущей земли, и многие сотни погребены заживо». Дальше, предвидел он, будет хуже: «Вы всё чаще станете слышать о явлениях дьявола, и о бедных людях, страдающих от странных проклятий, одержимых адскими чудовищами» [56]. Обращаясь к салемским событиям, он выложил детали, которые никогда не звучали в судебных показаниях, – в том числе назвал практики столь примитивные, что до них не стал бы опускаться самый коварный злодей: например, кражу денег, перелетающих прямо в лапы его наемников. Уже признались больше двадцати ведьм, некоторым не было еще и восьми лет. Они поносили своих родителей, продавших собственных детей дьяволу. «Даже каменное сердце разбилось бы при виде того, что мне пришлось видеть в последнее время», – причитал Мэзер, и это первый намек на то, что он приезжал в Салем [57], хотя и не посещал заседания суда, для которого, как представляется, стратегически готовил почву. Стада, стаи, тучи дьяволов кружили над «сокрушенным округом Эссекс». Манипулируя невидимыми орудиями пыток, они практически уничтожили место первой в колонии церкви. Чума, предупреждал он, распространяется по городам, и она все ближе.

Мэзер обратил внимание еще на одну опасность. Слишком много «среди нас раздражения и разногласий», – сокрушался он, кивая на скептиков, которые никогда еще в 1692 году не сидели так тихо. Он призывал к сдержанности – а то страсти и слухи бежали впереди паровоза. Он осуждал клевету и злословие – именно они изначально приглашали дьявола войти. Раскрывая карты, он единожды призвал сжалиться над обвиненными и дважды – над судьями [58]. Ведь перед ними предстал величайший в истории мира вития. Он, похоже, опутал Новую Англию тончайшей нитью, какая только может быть. Достопочтенные судьи трудятся, чтобы спасти невинных и искоренить дьявольщину; это трудное и опасное дело. Мэзер был удовлетворен качеством улик, с помощью которых магистраты до сих пор разбирались с «шайкой ведьм». Но что с теми, против кого имеются лишь призрачные свидетельства? Это такой запутанный вопрос, что уважаемым судьям впору вскричать, как царь Иосафат: «Мы не знаем, что делать!» [59] Дьявол в момент загораживает им свет, и все они «во грехе своем, горячности и безумии калечат друг друга в темноте».

Там, где священники одной рукой помогали заключенным бежать, а другой подписывали обвинения (даже в проповеди Мэзера от 4 августа читается и предостережение, и поощрение); там, где сосед обвинял соседку, а потом подписывал петицию в ее защиту; где мировой судья мог передать допрос ведьмы властям под предлогом того, что ему это не по силам; где обвиненная ведьма не могла определить, божий или дьявольский голос звучит у нее в голове, – короче говоря, там, где все блуждали в потемках и ничего не понимали, один человек сумел сохранить абсолютно ясный разум [60]. Именно на него возлагалась опасная задача, описанная Мэзером, – изгнать дьявола, не задев по ходу дела невиновных. И на 1 августа, когда Фипса полностью поглотила подготовка к новому походу на Мэн, этот человек оказался одновременно главой суда по колдовским делам и исполняющим обязанности губернатора Массачусетса. Фипс назначил его ответственным в свое отсутствие, хотя еще оставался в ту неделю в Бостоне. Превратив делегирование полномочий в искусство, он стряхнул с себя салемские страсти, оставив их в руках своего зама и бывшего политического противника, на все руки мастера Уильяма Стаутона.

В огромной толпе, перед которой 3 августа предстала Марта Кэрриер, чернели одеяния пасторов – присутствовали Лоусон, Хейл, Пэррис и, конечно, Нойес. Мы ничего не знаем о внешности Марты, хотя, с учетом двух месяцев в душной темнице, Мэзер вполне мог оказаться прав, обессмертив тридцативосьмилетнюю женщину в образе «свирепой карги» [61]. Призванная к барьеру, она подняла руку, подтверждая свою личность. Суд обвинил ее в занятиях колдовством, «злостных и преступных». Она заявила о своей невиновности. Если она и демонстрировала такое же величественное презрение, как в мае, в записях это не отражено. Приставы ввели в зал деревенских девочек, показания которых меркли на фоне не прекращавшихся у них жутких приступов с закатывающимися глазами. Кэрриер, видимо, не проявила к ним сочувствия. Она не изменила свою майскую точку зрения. «Как неловко, что вы принимаете всерьез этих сумасшедших», – упрекнула она судей. Пятидесятипятилетний сын Энн Фостер заявил, будто Кэрриер говорила, что ей плевать, если у девочек совсем открутятся головы. Наверняка в нее сейчас со всех сторон летело множество ядовитых взглядов.

Улики против Кэрриер копились с майского слушания. Ее старшая сестра, двое детей и племянница уже признались, что посещали вместе с ней сатанинские сборища. Пришла дать показания Сюзанна Шелден со снова сросшимися запястьями, разлепить которые не представлялось возможным [62]. Томас Патнэм описывал муки своей дочки и еще четырех салемских девочек, страдавших от рук Кэрриер с мая: их конечности уже почти необратимо вывихнулись. Дочь Энн Фостер скорбно поведала, как они с Кэрриер вместе принимали дьявольское причастие. Кэрриер сгубила всю свою семью, «заманив их в дьявольские силки». Вспыльчивая и острая на язык, она была когтем, разрывающим ткань салемского общества. Она хлопала в ладоши перед носом молодых людей и желала соседям страшных бед. Эти проклятия магическим образом срабатывали: после спора о земле у кого-то распухала нога, у кого-то нарывало в паху. Двадцатидвухлетний племянник Кэрриер вернулся в Андовер с войны с зияющей глубокой раной. До ареста тети туда до самого кончика входила десятисантиметровая вязальная спица. Тетушка уверяла, что эта рана никогда не заживет, – но она чудом зажила после тетушкиного ареста (проблемы с пахом у соседа тоже разрешились). Племянник ничего не рассказывал о планах низвержения церкви, зато мог, как утверждали, пролить свет на феномен, описанный Джоном Хейлом из Беверли: «Чем больше задержанных, тем больше заколдованных» [63]. Возможно, это было результатом не только ползучего дьявольского заговора. Отец племянника Кэрриер полтора месяца назад умер в тюрьме. Его мать и сестра сидели в заключении. Кузина созналась в колдовстве. Подозрения обрушивались, как пушечные ядра, на целые семьи, и обвинить ближнего означало избежать ядовитых осколков. Страх царил по обе стороны баррикад. Те, кто утверждал, что их близкие невиновны, тыкали скрюченными пальцами в чужих близких. Один родственник Нёрс свидетельствовал против Кэрриер.

На той же неделе предстали перед судом и супруги Проктер. Против них сохранилось крайне мало улик. То, что дошло до нас, указывает не столько на Джона, сколько на Элизабет (которая была уже на девятом месяце беременности). Перед их появлением в суде в Бостон отправилась авторитетная петиция [64]. Еще одна апелляция пришла в суд. Ипсвичский пастор Джон Уайз составил бостонский документ и, по-видимому, собирал подписи [65]. Он снова напомнил властям о привычке дьявола вселяться в невинных. Пути Господни оставались неисповедимы. Самый педантичный суд мог разглядеть лишь малую их часть: проявления милосердия подлежали контролю. Ни один из тридцати двух подписавших петицию никогда не замечал у этой пары, обладавшей «кристально чистой репутацией», ни малейшего намека на порочность. Они были хорошими соседями и набожными прихожанами. Их процесс мог бы как никакой другой заставить людей засомневаться в обвинителях, если бы кто-нибудь их слушал. Выразить скепсис означало вскоре схлопотать обвинение. Именно после того, как одна из девочек обвинила Элизабет Проктер, она объяснила, что они сочиняют свои сказки со скуки. Двое мужчин свидетельствовали, что слышали, как Патнэмы учат Мерси Льюис, что говорить в суде. Ничего из этого не имело значения. Суд признал обоих Проктеров виновными в колдовстве.