Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 55)
Хорошему магистрату, назидал Стаутон в 1668 году, хватает смелости идти за своей совестью. Его долг – всегда оставаться настороже, дабы вовремя распознавать козни Сатаны, перенаправлять гнев Божий, охранять единство верующих и искоренять зло. Он знает, что Господь ниспосылает на Новую Англию испытания. Во время ужасных страданий великая миссия пилигримов забуксовала. Стаутон оказался прав насчет сил зла, постоянно маячивших на горизонте. Двадцать четыре года назад он заявил, что магистраты, объединившись с духовенством, смогут свидетельствовать: «наша любовь к Новой Англии, наше рвение, наше мудрое, нежное и верное исполнение этого великого долга – следить друг за другом и порицать друг друга – нисколько не уменьшились» [66]. Теперь перед ними простирался океан, зеленели леса и болота, пестрел крышами благочинный Салем – и они верили, что вернули в свою обитель благодать и сровняли зло с землей. Говоря от имени толпы, карабкающейся по крутому склону, Мэзер это подтвердил. Эти пятеро, напишет он позже, – ворожеи, «нагло испрашивающие у Бога доказательств своей невиновности» [67]. Последняя тень сомнений растаяла в жарком утреннем воздухе. Лишь пелена враждебности осталась висеть над городом. Мы понятия не имеем, о чем тогда думали околдованные девочки.
Возможно, у этой скорбной процессии, ползущей в гору под прицелом сотен глаз, был еще один смысл. Хотя в тот душный вторник все не выглядело таким очевидным, как сегодня. Пятьдесят три года тому назад какой-то небрежный массачусетский клерк провел границу Топсфилда по территории деревни Салем. В результате часть Юго-Западного Топсфилда оказалась, по мнению некоторых, частью Северного Салема. Вспыхнула ожесточенная битва – в основном за ценный и уже тогда, как отлично знал Пэррис, дефицитный ресурс: древесину [68]. Средней новоанглийской семье в год требовалось от тридцати до сорока вязанок дров, то есть больше сорока соток леса. Вокруг этого вопроса когда-то разгорелась и с тех пор не утихала вражда между семействами Патнэм из Салема и Таун из Топсфилда. Однажды топсфилдские мужики начали валить лес, а салемский фермер из рода Патнэмов лишь беспомощно стоял и смотрел. Вскоре на оспариваемом клочке земли появились люди Патнэмов с топорами. Суды в округе Эссекс снова и снова выслушивали жалобы Патнэмов. Четырежды они выносили решение в пользу Таунов. Благодаря такого же рода непримиримой семейной вражде в деревне Салем постоянно сменялись пасторы: одна группировка делала все, чтобы убрать кандидата другой.
Ребекка Нёрс выросла в Топсфилде. В девичестве – как и Сара Клойс, и Мэри Эсти, обе в тот удушливый вторник находившиеся в тюрьме, – она носила фамилию Таун. Многие из тех, кто жаловался теперь на Нёрс, в прежние годы махали топорами на земле ее брата. Семьи Хау и Эсти состояли с ними в родстве: Элизабет Хау и Ребекка Нёрс были свояченицами. Муж Сары Уайлдс помогал установить спорную границу. В 1660 году он примкнул к лагерю Нёрсов, Таунов и Эсти в деле о пропавшей кобыле, гнедой с черной гривой, которая позже нашлась не в том амбаре. Все они занимали земли, на которые претендовала деревня Салем [69]. Просматривается ли здесь связь? Безусловно, четверо мужчин, отважившиеся поднять бурю, выдвинув первые обвинения в колдовстве, не могли предположить такого исхода: один из них был зятем Нёрс. Ни слова не говорилось о давней распре, вылившейся в доносы и свидетельские показания, хотя Новая Англия уже слыла местом, где умолчания были в порядке вещей даже в период самых яростных атак. Половина всех жалоб на ведьм, поданных до июля, поступила, однако, от Томаса Патнэма. Его дочь обвинила каждую из женщин с лицами землистого цвета, щурящихся сейчас от яркого солнца. Последнюю жалобу Патнэм подал 1 июля. Абигейл, племянница Пэрриса, также исчезает со сцены к этому моменту. Какая-то проблема явно разрешилась, хотя, быть может, и не та, которую хотели решить судьи. В июле на первый план вышли другие сложные взаимосвязи.
Уже второй раз угрюмое шествие остановилось на уступе. Тропинки там не было, и осужденным, скорее всего, пришлось самим пройти последние несколько метров по каменистому склону к вершине холма, где стояли простые дубовые виселицы [70]. Учитывая немощь обреченных, вряд ли они проделали это быстро. Когда их юбки скрутили веревками вокруг щиколоток, а капюшоны надвинули на глаза, все пять женщин настояли на своей невиновности. Нойес вступил с ними в жесткую полемику. Его словно заклинило на признаниях – ведь они были крайне важны как в гражданском, так и в церковном правосудии. Наверняка Сюзанна Мартин не оставила без внимания его нападки. Мы точно знаем, что Сара Гуд не промолчала. Все время, пока она брела по склону и вслепую взбиралась вверх по лесенке, Нойес напоминал о ее великой нечестивости. Она ведьма, и сейчас самое время в этом признаться. Он недооценил свою оппонентку в лохмотьях. Прямо с эшафота Сара Гуд возвестила: «Ты лжешь! Я не больше ведьма, чем ты колдун» [71]. Женщина, лишившаяся наследства, дома и ребенка, крепко выругалась. «И если ты заберешь мою жизнь, – добавила она, – Господь обратит твое питье в кровь». Эти слова были хорошо знакомы человеку, которого вдохновляла книга Откровения[94]. Никогда еще Сара Гуд не звучала как настолько могущественная ведьма.
Палач столкнул каждую женщину с верхней ступеньки. Толпа отшатнулась, когда они начали стонать и хрипеть [72]. Ведьмы оставались на всеобщем обозрении достаточно долго, чтобы произвести впечатление, но не дольше. Лето выдалось чрезвычайно жарким. Их похоронили очень скоро, под камнями там же, на горе (по крайней мере, первоначально)[95]. Проклятие Сары Гуд еще долго висело в воздухе; Сьюэлл никак не мог выбросить его из головы. В этом он не был одинок. После первого повешения колдовские нападения и обвинения прекратились, однако второе привело к целому шквалу тех и других. В центре города Салема мужчины повсюду встречали летающих духов, быстрых, словно птицы. На следующий день в деревенском пасторате не только у племянницы Пэрриса, но и у миссис Пэррис – впервые – начались припадки. К счастью, Хэторн и Корвин не ослабили своей хватки. Они три дня допрашивали старую Энн Фостер, совершившую тот знаменитый перелет из Андовера. Она раскрыла мельчайшие детали заговора и добавила к сногсшибательному рассказу ведьмину печать – нечеткую зеркально отраженную букву «С». Некоторые увидели в этом знак божественного чуда: не успели они казнить пятерых ведьм, как Господь уже посылает им новую банду, члены которой признаются в своей порочности и открывают миру свои зловещие замыслы [73].
В конце недели в приходе показался новый преступник – восемнадцатилетний юноша, бесстрашный и привлекательный. Он жил в Андовере. Хэторн добился от него большего, чем Нойес – от Сары Гуд. «Иногда, – признавался сконфуженный молодой человек, – дьявол науськивал меня вредить жене пастора» [74]. Он сворачивал из носового платка фигурку и представлял себе, что это – миссис Пэррис. Как он начал сотрудничать с дьяволом? Это всё проделки его матери. Она не только летала в Салем вместе с Энн Фостер на крайне ненадежной палке, но еще и превратила его в колдуна. Находясь в тюрьме, она недавно приходила к нему в виде кошки. Дьявол пообещал ей место царицы ада – должность, у которой не имелось библейского аналога, но которая отлично укладывалась в иерархические представления о мире подростка из Новой Англии.
8. На этих адских сборищах
Сомнение – неприятное состояние, но уверенность – это абсурд [1].
К концу июля стало ясно: дьявол не собирается прибегать к своим обычным трюкам, охотясь за случайными одиночками. Теперь, когда он обосновался в Массачусетсе и широко раскинул сети, у него зрели грандиозные планы [2]. Он вознамерился низвергнуть церковь и уничтожить округу. Начали вырисовываться определенные схемы, и знакомые, и поразительно новые. Отпустить шпильку в адрес околдованной девочки или слишком часто навещать в тюрьме супругу или супруга означало риск навлечь на себя обвинения. Сомневаться в реальности колдовства, законности улик или мудрости суда приравнивалось к ереси. Чем больше вы сопротивлялись, тем глубже себя закапывали. Скрыться от обвинений не представлялось возможным. Ручательства двух пасторов не могли спасти обвиненного прихожанина. Возраст, состояние, пол, членство в церкви – ничто не гарантировало неприкосновенности. Известных мужчин обвиняли наряду с бездомными пятилетними девочками. Многие в те дни напряженно ожидали стука в дверь.
Обычно обвинения зарождались в сельской глубинке – в первую очередь в благочестивых домах с четким распорядком – и оттуда распространялись по городам. В обратном порядке они не мигрировали. Слуги обвиняли хозяек, но хозяйки слуг не обвиняли [3]. Когда подростки указывали на сверстников, чаще это были молодые люди противоположного пола. Жены не обличали мужей, хотя ранее и осматривали их, спящих, искали дьявольскую метку. Мужья не подавали исков по защите чести и достоинства, чтобы оправдывать своих жен. Крайне мало рабов оказалось на скамье подсудимых, и ни одного индейца. Несмотря на отвратительное поведение, квакеры тоже избежали этой участи. Члены семей расходились во мнениях. Все чаще выяснялось, что под одной крышей, а то и в одной с вами постели сопит ваш обвинитель[96]. Старые дружбы испарялись в один миг, иные отношения беспорядочно разбивались. Один деревенский житель умудрился и обвинить Джона Проктера, и выступить в его защиту; его отец подписал петицию в пользу Ребекки Нёрс и при этом пожаловался на Элизабет Хау [4]. Салемские процессы словно заново активировали и санкционировали сомнения, до того тихо томившиеся в погребах местных жителей. Часто они касались мелочей, однако, как заметил Мэзер, большое складывается из мелочей [5]. Близость границы несла в себе реальную опасность. До 1692 года женщин в Новой Англии судили за супружеское насилие не реже мужчин: жестокие мужья и несговорчивые жены то и дело признавались виновными [6]. Околдованные женщины бились в припадках, а мужчины, которые вышли на сцену, только когда начались процессы, рассказывали о вызывающих оцепенение визитах в их спальни (только Энн Патнэм – старшая осилила и то и другое). Молодые мужчины в целом страдали с наибольшим воображением, и их показания отличались особой экстравагантностью. Отныне, если у вас что-то начинало болеть, вы точно могли назвать виновную в этом ведьму. И Стаутон никого не миловал. Никогда раньше, ни в Северной Америке, ни в Англии, суды не добивались абсолютного показателя обвинительных приговоров [7].