Стейси Макьюэн – Запретная алхимия (страница 9)
Затем он наклонился, коротко коснулся губами моей щеки и шагнул в двойные двери, словно шел на эшафот. У самого порога он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на меня, уголки его губ неловко приподнялись в подобии улыбки и тут же опали.
Казалось, он хотел сказать так много, но лишь стиснул зубы. Вся тяжесть и боль Белавер Тренч застыли на губах сына шахтера.
Так ушел Патрик Колсон, и я была уверена, что больше никогда его не увижу.
Дети из Скарри и Соммерленда вливались в двери Национального Дома Искусников, чтобы узнать, как им предстоит провести остаток своих дней. Мне стало всех их бесконечно жаль. Интересно, были ли среди них те, кто, как и я, надеялся вырваться из своей прежней жизни?
– В пять рядов! – крикнула искусница, и я узнала стук ее каблуков по плитке.
Зал внутри был прекрасен и до неприличия пышен. Стены украшали огромные картины в тяжелых рамах, каждая – выше меня ростом. От вида сводчатого потолка, сплошь расписанного золотом, кружилась голова. Но это великолепие больше не ослепляло. Оно не поглотило меня, как я всегда мечтала. Не могло поглотить, ведь все вокруг было ложью.
Дети из Скарри выстраивались в очереди перед дубовыми столами в дальнем конце зала. Какой-то мальчишка толкнул меня в спину, когда я замешкалась. Голоса взлетали к высоким потолкам и гулким эхом разносились по огромному пространству, превращая сотню человек в тысячу.
Впереди мальчик вытягивал шею, пытаясь рассмотреть происходящее. Девочка рядом то и дело хватала подругу за руки, причитая, что ее вот-вот стошнит.
– Как думаешь: оно противное на вкус?
– А что, если я не смогу это выпить?
– Я слышала, в прошлом году один мальчик умер прямо на месте.
– А моя сестра говорила, будто молнию глотаешь.
– Следующий!
Они двигались вперед, одетые в свои лучшие, хоть и поношенные, воскресные наряды, с кое-как причесанными волосами и обветренными губами. Когда в последний раз ребенок из Скарри становился искусником? Я не могла припомнить ни одного.
«В последнее время это случается все реже и реже, – говорил мне отец. – Все дело в крови, понимаешь? В тебе нет того, что нужно, чтобы идиум подействовал. Ни единого шанса».
– Следующий!
Я держала руки в карманах, продвигаясь в очереди и поочередно перекатывая в пальцах флаконы, ощущая то гладкую пробку, то шероховатый воск.
Искусник или ремесленник. Выходит, это не судьба, а выбор. Выбор, который казался простым. И смертельно опасным.
– Следующий!
Как бы мне хотелось сейчас увидеть ободряющий кивок Патрика. Как бы мне хотелось, чтобы мама никогда не уезжала.
– Следующий!
Каждый ребенок называл свое имя, вынимал пробку, пил, ждал. Ничего. Их уводили строем по коридорам. Обратно к поезду, который увезет их на северо-восток, навстречу их скромному будущему.
– Следующий!
Я спрятала руки в карманах юбки и за секунду сковырнула воск с пробки.
– Следующий!
Я шагнула вперед.
За блестящей дубовой столешницей сидел мужчина, на вид не старше двадцати, и изучал длинный свиток. Он даже не поднял головы, когда я подошла.
– Имя?
– Хэрроу. Нина.
Он отметил что-то в списке пером. У меня мелькнула мысль: интересно, как он узнает, какие имена для искусников, а какие – для ремесленников?
– Это мой? – спросила я, протягивая ему флакон.
Мужчина на секунду прищурился.
– А… – протянул он. – Откуда он у тебя?
– На полу валялся, – безразлично ответила я. – Должно быть, из ящика выпал.
Он бросил взгляд на шаткую стопку пустых коробок в стороне.
– Идиум – вещь ценная. Слава Богу, не разбился, – добавила я, многозначительно посмотрев на женщину в туфлях на высоких каблуках. Она, словно ястреб, наблюдала за чиновниками.
– Я… мне нужно убедиться, что дозировка верна. – На лбу у мужчины выступили капельки пота.
– Они ведь все одинаковые, – сказала я. – Правда?
Во мне проснулось внезапное злое желание заставить его признаться. Услышать, как он опровергнет мои слова. Тогда бы я могла указать на него пальцем и закричать на весь зал, что все они лжецы. А потом я бы вернулась в Скарри, и ничего бы не изменилось.
Распорядитель кашлянул, украдкой покосившись на женщину.
– Да… Что ж… пейте, – с ноткой сожаления в голосе произнес он.
Я сглотнула желчь, подступившую к горлу. Было чувство, что я совершаю что-то ужасное, непоправимое. Но в моей душе бушевал шторм, вздымались волны цвета и звука, и я знала, что не остановлюсь. Я вытащила пробку.
Я не собиралась домой.
Я поднесла флакон к губам и выпила все до дна. И стала ждать.
Настойка была маслянистой, холодной, с металлическим привкусом. Она неохотно скользнула вниз по горлу.
Сначала – ничего. Легкое покалывание в груди, может быть. Спазм в желудке.
А потом все изменилось.
Я ощутила, как оседающие пылинки касаются моих щек. Лучи света распались на миллионы нитей, пронзая воздух, пронзая мою кожу. Я чувствовала каждый удар сердца, каждый вздох, каждую мышцу своего тела одновременно, в совершенной гармонии. И цвет. Мир взорвался цветом. Оттенки стали глубже, ярче, они засияли изнутри. Я могла различить каждую каплю синевы на холсте с изображением океана на дальней стене. Я слышала музыку в шуме города за окнами. Я чувствовала, как легко моим рукам будет творить – на пергаменте, на стенах, в камне, дереве и земле.
На одно мимолетное мгновение я ощутила себя всезнающей.
А потом это чувство исчезло.
Я вздрогнула. Моргнула.
– Возьмите каждый предмет в руку, – сказал распорядитель, подталкивая ко мне небольшую деревянную шкатулку. Он снова уткнулся в свой список, не обращая на меня внимания, не подозревая, что человек перед ним только что был необратимо изменен чем-то священным.
Дыхание сперло. Я больше ничего не слышала. Я протянула руку. Кожа горела в предвкушении.
Чиновник нетерпеливо вздохнул:
– Ну же.
Я сглотнула. Мои пальцы замерли над шкатулкой. Ничего не произошло. Дерево не затряслось. Предметы внутри не покатились ко мне, словно планеты, притягиваемые солнцем. Стакан с водой рядом не дрогнул.
Но внутри меня все дрожало. В кончиках пальцев ощущалась пульсация. Мой разум расширялся, цеплялся за все вокруг, искал.
– Поднимите их, мисс, – сказал чиновник, подталкивая шкатулку еще ближе. Она проскрипела по столу.
От этого движения в воздух поднялось облачко пыли – мельчайшие частицы камней и самоцветов. Я видела каждую крупинку, кружащуюся в неподвижном воздухе, и распорядитель тоже это видел. Он замер, и капля чернил сорвалась с его пера на пергамент.
Пыли становилось все больше. Она поднималась из щелей в плитке, с подошв обуви, из складок одежды. Она врывалась в двери, закручиваясь вихрем. Поднялся шквал, пыль закружилась со всех сторон. Дети закричали, зажмурившись. Чиновники повскакивали с мест, опрокидывая стулья. Голоса утонули в реве бури.
И я чувствовала себя великаном. Богиней. Вселенная пульсировала вокруг меня.
Что-то в груди лопнуло, как туго натянутая струна, и порыв внезапно утих.
Пыль осыпалась на пол. Нас окутала тишина.
На моей ладони, словно маленький муравейник, лежала небольшая горка пыли. Я улыбнулась ей, на мгновение забыв, где я и кто я. Я ощущала лишь ее невесомость и текстуру. Сколько раз я чувствовала пыль на кончиках пальцев, но никогда прежде это ощущение не взрывало мой разум калейдоскопом образов.