Стейси Гарсия – Семь шагов навстречу (страница 7)

– Мы попробуем. Но если ты начнёшь воспринимать каждую мою встречу как спектакль – я уйду в тень. И это не то, чего я хочу. – Я попыталась сказать это спокойно и точно.

Он помолчал, потом кивнул.

– Никаких табличек, – сказал он снова, и я услышала, что в его голосе была попытка помягчить резкость. – И… если что, проси меня. Я не умею читать мысли.

– Я тоже не умею – сказала я, – Но будем учиться.

Мы сделали паузу, которая была и соглашением, и сигналом о том, что впереди будет ещё много разговоров. Я ушла в свою комнату и, как ритуал, открыла блокнот. На новой странице я прописала:

«Правило №6 – просить, не ждать».

Под ним – маленький набросок лампы. Внизу – подпись: Иви. И ещё пометка: он сказал про свет. Он сказал «не делай так». Это мирный знак или часть его старой бронзы? Посмотреть позже.

Ночь развернула свои крылья за окном. Снаружи шум города становился фоном, который можно включать и выключать. Внутри, в нашей маленькой квартире, было ещё много неизученных углов.

Я закрыла блокнот и поставила рядом кружку с недопитым чаем. С одной стороны – у меня были друзья, которые смеялись, слушали и предлагали музыку в обмен на истории. С другой – Зейн, который умел говорить вещи так, что они звучали будто приговоры. Между ними – я, с маленькими правилами и ещё меньшими надеждами.

Я легла и не сразу уснула. В голове крутились фразы Джеймса, как аккорды: «мы продаём идею о том, что люди не просто лица в толпе», и Зейна: «не трогай мои вещи». Я поняла, что моя история – это не просто сюжет в блокноте. Это – моя жизнь, и её приходилось писать в реальном времени, с ошибками и вынужденными правками. И если я чему-то научилась, так это тому, что настоящие вещи разбивают на куски шаблоны. И в этом – весь смысл.

Глава 4 – "Шум и тишина"

Суббота начиналась как обещание: никаких лекций, никакой гонки, только дом и планы на минимализм – то есть навести порядок, сделать вид, что мой быт – это не сплошной эксперимент по выживанию, а маленькая, аккуратно уложенная история.

Санта-Моника утром пахла иначе: прохладой, солью, и сквозным запахом кофе, которым приходилось завтракать прямо в дороге. Я поставила чайник, открыла шкаф и на секунду задержалась на том, что дом – это не только стены, но и запахи людей, которые в нем живут.

Наша квартира в субботу казалась по-особенному пустой: Зейн уехал – сказал что-то про «парней» и «дела» вечером, не стал уточнять. Я не ждала от него объяснений, у нас теперь свои ритмы. Две комнаты, маленькая гостиная с диваном, который служит ещё и полкой для книг, и кухонька, где умещается ровно два стула и микроволновка, – всё это сегодня было моим пространством, и я решила сделать мирную уборку.

Первым делом – раскидать бумаги. Мой блокнот лежал в углу, как всегда – немного потрёпанный, на нём пара наклеек, следы карандаша. Я открыла на последней странице: «Правило №2 – не давать Зейну власти над эмоциями». Под этой надписью поставила галочку и выдохнула. Правило звучало хорошо на бумаге. В реальности – работало как сложный алгоритм.

Я взяла веник – да, у нас веник (почему-то в Санта-Монике веник звучит как реликвия) – и начала сгребать песок, который принадлежал не мне, а всему городу. Он скрипел под пальцами, как сухие листья. Ветер с океана заглянул в окно и принёс запахи: кто-то жарил бекон, вдалеке кто-то кричал в телефон. Я думала о пустяках: о репликах профессора, о том, что нужно прочесть ещё одну главу для семинара, о том, сколько кофе я выпью до вечера.

Пока я мыла чашки (мелкие женские ритуалы – вода, мыло, круги на фарфоре), подумала проверить корзину для белья. У нас она одна, на кухне, по совместительству – мини-контейнер для всего, что надо скрыть от чужих глаз. Забежала туда, просунула руку и вытащила стопку футболок. Среди них – его куртка, та, что всегда висит на спинке стула у его двери. Я высвободила её, и запах – кожа и табак – тут же напомнил о нём: о его вечерах, о его музыке, о том, что он умеет жить громко, когда хочет.

Куртка была чуть помята. Под правым рукавом – маленькая тёмная тонкая царапина и маленькое пятнышко, как будто уроненная капля – не знаю чего – кофе? крови? Мне стало немного легче: никакой катастрофы, просто жизнь. Я встряхнула куртку, чтобы крошки песка посыпались на пол, и тут взгляд зацепился за руку – не его руку, а след от чего-то тёмного на внутреннем шве рукава. Как будто рубец, только свежий, или тлеющее пятно.

Я отложила куртку на стул, потому что думать о чужих следах в субботу – это плохая идея. Ладони мои продолжили работу: складывала полотенца, стирала пододеяльник, проверяла, не забыла ли выключить утюг. Второе, третье, музыка в голове – список дел, который всегда был моим спасательным кругом.

В этот момент – звонок. Ная. Её голос через телефон – как солнце, которое ломает облака: громкий и бодрый.

– Иви! – раздалось в трубке. – У тебя свободное утро? Я в двух шагах от вас, закончила пробу с командой, и подумала: почему бы не заглянуть в гости к тебе, а? Принесу печенье.

Я улыбнулась, потому что у печенья были шансы на успех.

– Заходи, – сказала я, – через двадцать минут. У нас тут начальная уборка на выживание, так что если ты принесёшь глазурь, будем официально праздновать.

– Отлично, – ответила она.

Мы повесили трубку, и я с необычным облегчением поняла: суббота не будет пустой. Я засунула куртку обратно на стул, скрывая пятнышко тенью складки, и пошла готовить чай.

Через двадцать минут Ная появилась как фейерверк в дверях: широкая улыбка, сумка со свежими печеньями и в руках – та самая милая толстовка с логотипом её фильма. Она пахла лаком для волос и цитрусами.

– Ты сияешь, – заявила она, снимая куртку и вешая на крючок так, что половина квартиры мигом наполнилась её энергией. – У тебя тут уютно. Я принесла корицу и привезла маленькую радость – говорю же, ты меня спасла. А ещё у меня новости!

Мы уселись на диван, я поднесла чашки, и началось – то самое девичье пространство, где можно говорить обо всём и ничего. Ная обожала мелочи: у неё было умение превращать банальные вещи в эпопею. Сегодня её эпопея началась с того, что она рассказывала о съёмках.

– Ты не представляешь, – она расправляла платочек, – у нас был режиссёр, который решил, что фон нужен «немного более ретро», и начал таскать по улице старые плакаты. Я думала, он сошёл с ума. Но получилось мило. Люди смотрели и улыбались – и я понимаю, что мы снимаем не просто картинку, а маленький подарок городу.

– Это звучит по-настоящему, – сказала я, – я немного завидую. У меня сегодня уборка, стираю, и думаю о том, как бы выглядело это все в твоём ретро. Может, я и есть ретро.

Ная фыркнула, положив на колени печенье.

– Иви, ты – как раз та, кто собирает истории. Тебе не нужно перекидывать плёнки, чтобы понять свет. У тебя в блокноте – миллион маленьких правд.

Я улыбнулась, потому что в этом был правдивый комплимент. Мы говорили о ерунде: о профессоре по медиа, который снова повторял одни и те же фразы; о том, как Джеймс смешил ребят за барной стойкой; о том, что одна из наших однокурсниц устроила благотворительную ярмарку и объявила себя «гуру благотворительности» – и Ная, разумеется, уже планировала включить это в короткометражку.

– А как у тебя с этим соседским – он дома? – спросила она вдруг, и в её голосе проскользнуло любопытство, ровно столько, сколько и ложка сплетни. Ная – это двигатель справедливого любопытства, никогда не злого, а всегда задиристого.

Я почувствовала, как сердце немного сначала сжалось, а потом устроило глухой боковой удар – как напоминание старого правила.

– Нет, – ответила я, – он уехал, сказал, что будет у парней. Я не уточняла.

– Хмм, ты же не думаешь, что он – какой-нибудь тип «романтик с приключениями»? – продолжала Ная, раскусывая печенье. – Если да, то нам нужна прокладка для сценария: таинственный сосед, который спасает героиню.

Я усмехнулась.

– Он скорее тот, кто делает вид, что горит, но на деле – просто жарит бургеры в компании друзей. Это романтика в стиле «грязные руки, чистая совесть».

Ная наклонилась, и её глаза блеснули.

– Ты знаешь, мне он кажется чуть жарче, чем «просто бургеры». Он такой… как его… неуловимый. – Она говорила и делала большие паузы, как будто отмеряла сюжет. – Я бы поставила на него десять центов, что он умеет петь в душе и дерётся в подпольных боях.

Я отложила печенье, потому что её слова задели не там, где она ожидала. Ная смеялась, гуща её смеха была заразительной, но в уголке рта у меня начало покалывать. Подпольные бои? Сценарий звучал драматично. В голове моей тут же всплыло его лицо – куртка, запах табака, лёгкий след под рукавом, который я аккуратно спрятала. Я сжала чашку так, что внутри загудело.

– Ная, – сказала я осторожно, – давай не будем строить теории. У людей бывают разные хобби.

– Ну конечно, – отозвалась она, – но представь картину! Наш Зейн – ночной герой! – и тут же добавила, не давая мне возможности уйти: – Слушай, а если правда? Ты же говорила, что он иногда приходит с синяками. Это было давно? Ты в курсе?

Я замялась. Сказать «видела что-то подозрительное» – значило снова открыть маленькую дырочку в броне. Сказать «ничего не знаю» – значит лгать себе. Я выбрала аккуратную правду, потому что с Наей всегда лучше честно.