Стейси Гарсия – Семь шагов навстречу (страница 6)

Он наклонился ко мне, тихо, как бы между нами и воздухом, и сказал ровным, почти бытовым тоном, что меня сначала ошарашил своими словами:

– Ты забыла выключить свет. Больше так не делай.

Это была не претензия к музыке и не обвинение в том, что я устроила вечеринку. Это было простое, бытовое: дом – техника – ответственность. И одновременно – как будто он закрыл дверцу шкафа, в который спрятаны не только лампы, но и все наши договорённости. Его голос не поднимался, он не притворялся героем, он просто сделал ремарку и отвернулся, чтобы уйти.

У Наи и Джеймса на лицах сначала было недоумение – как будто в их сценарии сцена выглядела иначе. Ная развернулась, глаза её сверкнули любопытством и раздражением.

– Что-что? – спросила она, будто просила пересказать услышанное.

– Он сказал, что я забыла выключить свет, – ответила я, стараясь держаться ровно.

Слова сами выскользнули, как пластинка, которую кто-то поставил и сделал царапину, и я поняла, что меня сейчас слушает не только тот стол, но и весь мир в немом режиме.

Джеймс наклонился вперёд, сложил локти на стол, и его лицо стало смешно серьёзным.

– Кто он тебе? – спросил он, с той бесхитростной прямотой, что присуща людям, которые в первых двух фразах решают, надо ли защищать нового знакомого.

Я почувствовала, как внутри меня вспыхнуло что-то вроде стыда и старой обиды – странного коктейля, который не желаешь ни с кем делить. Я хотела опять сказать «никто», хотела закрыть этот ящик, который давно заперт, но Ная и Джеймс смотрели так, будто такие ответы их не устраивают.

– Он сосед, – выдавила я, и это слово выглядело неубедительно, и я сама слышала это. – Просто сосед. Мы живём в одной квартире, но отдельно. – Перевела дыхание. – Всё нормально.

Ная покраснела от озорства и хлопнула ладонью по столу.

– «Просто сосед» – это мой новый любимый жанр. Ты должна рассказать мне всю драму. – она уже начала придумывать опереточные сценки в уме, а это значит, что скоро она будет действовать – а у Наи были гениальные способы действовать.

Джеймс же улыбнулся – не издевательски, а по-защитному.

– Если он сказал про свет, значит заботится о бытовых мелочах. Это плюс, – произнёс он философски. – Люди, которые замечают, что выключен свет, бывают полезными. Но скажи честно – он строг? Суровый? Или просто ворчливый?

Я усмехнулась и задумалась.

– Он… он строг в правилах, – сказала я. – У него есть свои регламенты: не трогай мои вещи, не звони не по делу, не мешай макетам. Но он и добр иногда, – я почувствовала, как предательски теплеет мне в груди от этой мысли. Да, он и добр. Но добрость – это такая вещь, которую легко спрятать.

Ная постучала пальцами по столу.

– Я хочу знать, есть ли у него татуировки, – объявила она. – Если есть, отметь это галочкой в отчёте.

Джеймс смеялся тихо, и его смех отозвался в моём теле – он звучал как мелодия, которую хочется записать.

– Он показался мне человеком, который знает, чего хочет. Это пугает, – добавил он, и в этой фразе было не столько страх, сколько вызов. – Пугает, но интересно. Ты не хочешь, чтобы он был драмой, но при этом в глубине сердца надеешься на драму. Вот человеческая ирония.

Я хотела ответить, что в моей жизни драм было достаточно уже в детстве, что я предпочитаю меньше драм и больше честности. Но слова застряли в горле, потому что рядом со словом «честность» всегда шумит старое «брошенность в чулане», и я не готова была сейчас говорить о том.

Мы сидели ещё час, казалось, и разговоры то и дело возвращались к теме: учеба, планы, музыка, кино. Джеймс рассказывал забавные истории о заказчиках в кафе: «Одна женщина заказала латте, а потом потребовала, чтобы я написал на чашке ‘для королевы’ – и держала себя так, будто весь мир должен поклониться». Мы смеялись. Ная снова и снова указывала на то, что мы создаём какой-то новый круг.

Перед уходом Джеймс сложил чашку в ладони и посмотрел на меня так, словно собирался сказать что-то важное, но вместо этого сказал шутку и подмигнул:

– Вечером, после сьёмок, заходи. Я обещаю, что эта корица не станет хуже – а может быть, и лучше. И ещё: если сосед попытается быть надменным – приводи его ко мне. У меня всегда найдётся аккорд, который сумеет смягчить ровные линии.

Я ответила, что подумаю, хотя в груди что-то подпрыгнуло, и это был тот самый странный трепет, который не хочется показывать даже лучшей подруге. Мы расстались на углу, Ная помахала мне рукой, а Джеймс сделал вид, что пристроит к рюкзаку невидимую гитару и уйдёт, оставив за собой ноту.

***

Возвращение домой было странно тихим. Солнце уже клонилось к закату, и небо над Санта-Моникой становилось желтовато-розовым – такой отблеск, который в идеальном мире подходил бы к кадру Наи. У меня под ногами всё ещё шуршал песок, на губах держался привкус корицы, и в голове – фрагменты разговоров. Казалось, у меня появилось что-то вроде внешнего мира: друзья, которые не являются историей моего прошлого, а скорее возможностью будущего.

Я вошла в подъезд, нажала кнопку панели, и лифт медленно приподнял меня к нашему этажу. Дверь квартиры приоткрыта – нормально, мы так часто оставляем. Но в этот момент я услышала такое, что автоматически заставило мои пальцы жать на ручку сильнее: свет.

На кухне он был включён. Не весь, но тот, который я иногда оставляла ради ночника, чтобы не биться в темноте. Свет – мелкая вещь, но я знаю каждую мелочь в квартире, как собственную ладонь.

Я подумала сначала, что это забыл кто-то из жильцов, но шаги мои стали тише, и я увидела фигуру у стола – Зейн. Он стоял спиной ко мне, в наклоне, с чашкой в руках, и в комнате пахло горьким кофе. Он повернулся и, не удивившись моему появлению, сказал так же бытово, как и прежде:

– Ты опять оставила свет. Больше так не делай, – произнёс он спокойно, и его голос был таким же ровным, как тот, что я слышала в кафе, но теперь эти слова бьют уже дома. Они взрываются в квартире, потому что дом – это не только стена и крыша; дом – это то, что делишь.

– Я не оставляла, – ответила я почти автоматически, хотя знаю, что оставляла. Я хотела сказать «я его тушила», но эти слова казались слишком простыми, а нам сейчас нужны были драматизм и эмоции. – Я была в кафе с друзьями.

Он посмотрел на меня так, будто бы хотел пройти на кухню и найти доказательство моей вины.

– Я видел свет из окна, – ответил он спокойно. – Считай, что это было предупреждение.

Я почувствовала, как тепло живота превращается в мелкую желчь, и волнение поднимается, потому что это предупреждение звучит иначе: не про свет, а про контроль. Он строит границы, но без совета: он объявляет ультиматум. Мне это не нравится по многим причинам, не потому что я люблю оставлять свет, а потому что вещи перерастают в символы.

– Не начинай, – сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я планировала. – Это не повод вести себя как карающий судья. Ты просто мог отключить свет сам, если оно было так важно.

Он усмехнулся – коротко, без тепла.

– Мне не нравится, когда вещи делаются неаккуратно. – В его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение и усталость. – У меня завтра защита. Мне нужна тишина и порядок.

– Так и скажи это прямо, – выпалила я. – Не заворачивай в бытовое слово фразу «ты не для меня». Не надо мне вот этих твоих каменных табличек. – Я почувствовала, как поднимается голос, и с каждой секундой мне становилось всё труднее держать эмоции в узде. Я устала от того, что любое его слово становится дальнейшей трещиной. Хочется кричать: «ты мне не пара», «я тебе не пара», но я знала, что это бессмысленно – и потому опасно.

Он внезапно сделал шаг ближе, не более чем на ладонь, и его лицо было так близко, что я могла увидеть простой рельеф щеки и маленькую царапинку у брови, которую он давно не показывал.

– Я не говорю тебе «ты не пара мне», – сказал он тихо. – Я говорю, что у нас разные ритмы. Ты – люди, друзья, фестивали. Я – макеты, дедлайны, ночи и гашёный свет. Я не хочу, чтобы наши миры сталкивались так часто, чтобы ничего не осталось моего.

Его слова – вот они, честные и оголённые – звучали иначе, чем упрёки. Это была попытка объяснения. Но объяснение – оно не всегда лечит. Я вспомнила, как раньше, в детстве, меня закрывали в чулане, и как позже – в школе – меня выставили на посмешище. Я вспомнила, как человек, который смеялся тогда, был уверен, что это шутка. Я помнила и Зейна в том самом коридоре школы, и сейчас его слова ложились в другую плоскость: он не просил прощения, он просто ограждал своё. И это знание давило.

– Ты не спрашиваешь, – сказала я медленно. – Ты не пытаешься понять. Ты просто ставишь рамки. И я… мне это не приятно.

Он отступил, как будто отдал предпочтение логике.

– Я понимаю. Но мне тоже больно, когда мои вещи размываются. Я не прошу, чтобы ты исчезла. Я прошу элементарного уважения.

– Элементарное уважение – это не командование, – резанула я. – И не таблички. Мы – не музейные экспонаты.

Мы стояли друг напротив друга, и в воздухе висела напряжённость, которую не сотрёшь ни шуткой, ни тортиком. Он, внезапно и немного робко, сказал:

– Может, мы просто не умеем договариваться, – и в этой фразе было больше боли, чем я ожидала.

Я посмотрела на него и поняла, что под его бронёй – не только упёртость, но и страх потерять себя. Тогда почему же мне было так обидно слышать, что «ты мне не пара»? Потому что это звучало как приговор, не как признание. Я сжала губы и ответила тише: