Степан Вокуев – ISOLATION: Книга первая (страница 17)
Аня послушно свернула. Ноги несли её сами, привычным маршрутом мимо трансформаторной будки, разрисованной чьими-то давними граффити, мимо магазина с забитой фанерой витриной, мимо лавочки, на которой летом всегда сидели старушки. Сейчас на лавочке лежал ровный, нетронутый сугроб.
У подъезда солдат остановился.
— Дальше сами дойдёте?
Аня кивнула, хотя не была до конца уверена, что вообще поняла его вопрос. Она смотрела на знакомую железную дверь, на облупившуюся краску возле звонка, на трещину в стекле над козырьком – всё было ровно таким же, каким было всегда, и почему-то именно эта одинаковость царапала где-то внутри, не давая зацепиться ни за одну ясную мысль.
Солдат ещё потоптался немного, явно ожидая какой-то реакции, не дождался и, козырнув, пошёл обратно тем же путём, каким они пришли.
Аня толкнула тяжёлую дверь подъезда.
Дверь квартиры неохотно открылась. В прихожей до сих пор стояли ботинки Максима – рабочие, со стоптанным левым каблуком и сбитым правым носком. Кирпичи он что ли ими пинал?
Аня остановилась перед ними, не решаясь сделать ни шага дальше.
На кухне жёлто светилась голая лампочка. Кастрюля так и стояла на плите. Интересно, еда внутри уже стала новой формой жизни или ещё цела?
На столе – белая кружка со сколами на ручке.
Аня взяла её в руки. Осторожно, будто та могла рассыпаться. На самом дне засохли бурые разводы недопитого чая. Три ложки сахара. Она так и не спросила, откуда он всегда знал.
Ноги подкосились сами собой, и девушка медленно осела на пол у холодильника, прижимая кружку к груди. Плакать не получалось – будто из неё вычерпали и это тоже.
Тело справлялось и без неё.
Кружка выскользнула из рук.
Звук – глухой, керамика о линолеум, не разбилась, покатилась, — и этот звук почему-то оказался последней каплей, хотя должен был быть таким незначительным, таким ничтожным на фоне всего остального.
Дыхание сбилось.
Вдох – короткий, рваный, будто кто-то дал под дых.
Ещё вдох.
Воздуха всё равно не хватало, хотя она вроде бы дышала, вроде бы даже часто, слишком часто, – а грудь всё равно горела так, будто её придавили чем-то тяжёлым.
Максим.
Три ложки сахара.
Она не спросила. Никогда не спросила, откуда он знал.
Теперь… уже и не спросит.
Горло свело в узел, тугой, каменный, и звук, который из неё вырвался, был вообще не похож на плач — что-то среднее между смехом и лаем, короткое, некрасивое, само себя пугающее.
Аня зажала рот ладонью. Не потому, что боялась разбудить – будить было некого, – а просто потому… что звук этот казался чужим, будто издавал его кто-то другой, засевший внутри неё.
Ботинки в прихожей.
Стоптанный левый каблук.
Он же собирался их зимой поменять. Говорил, что весной купит новые, ибо Аня всё время в них мёрзла, когда надевала.
Кто теперь мёрзнет?
Аня согнулась пополам, лбом в холодную дверцу холодильника, и затряслась – крупно, некрасиво, – а слёз всё не было.
Совсем.
Она попыталась – специально, зажмурившись до искр в глазах, – выдавить из себя хоть что-то, хоть каплю, – и не смогла. Внутри было сухо, как в консервной банке.
Зазвенело в ушах.
Смешок вырвался снова – и снова испугал её саму, – и снова она вжала кулак в зубы, прикусила до боли, лишь бы не издавать больше этот звук, а он всё равно выходил, толчками, помимо воли, будто в груди застряло что-то живое и билось наружу.
Куриный бульон. И специи.
Она хотела закричать. По-настоящему, так, чтобы стены затряслись, чтобы сорвать голос, охрипнуть и никогда больше не говорить – открыла рот, – и снова ничего. Только этот сухой, судорожный кашель, разрывающий грудь изнутри, и никакого облегчения.
Руки тряслись.
Она вцепилась ими в собственные плечи, впилась ногтями сквозь свитер – его свитер, она сама надела его свитер! – и качнулась вперёд-назад, вперёд-назад, будто это могло помочь, будто это могло собрать её обратно по кусочкам.
Он спал тогда, укрывшись пледом, будто тот был бронированной сталью.
Он больше не спит.
Он вообще больше нигде.
Аня обхватила колени руками. Раскачивалась.
Потом вдруг застыла.
Потом снова начиналось.
Так продолжалось долго.
Аня разы не считала – впрочем, всё равно бы не получилось. Она просто существовала внутри этого рваного, бессвязного состояния, где не было ни начала, ни конца, только повторяющиеся вспышки.
Ботинки;
Бульон;
Кружка и «три ложки»
И снова, и снова, по кругу, без остановки, без всякого смысла!
В какой-то момент тело просто отключилось.
Она осталась сидеть на полу, спиной к холодильнику, колени к груди, и смотрела в одну точку на стене, где отходили обои, ни о чём уже не думая, просто пустая, вычерпанная, с сухими глазами и содранным изнутри горлом.
В таком виде её и застал стук в дверь.
С трудом найдя в себе силы, чтобы подняться или встать хотя бы на четвереньки, Аня доползла до двери.
— Открывай, это я! — донёсся из-за двери голос Леры.
Аня не помнила, как ей вообще удалось провернуть такое сложное действие, как открытие двери и встретить гостью в адекватном виде.
На пороге стояла Лера — в съехавшей набок шапке, с пакетом, из которого торчало горлышко термоса и что-то, завёрнутое в фольгу.
— Ты чего дверь не открывала, я тут пять минут отплясываю... — начала было подруга, но осеклась, увидев лицо Ани. — Ух ты…
Лера молча прошла внутрь, закрыла за собой дверь и, ловко скинув с себя зимнюю курточку, заботливо помогла Ане добраться до кухни. Вскоре она деловито расставила кружки и разлила по ним что-то горячее.
Запах был совсем не чайный.
— Пей. Лечебное, — коротко сказала она, перехватив вопросительный взгляд Ани.
Аня послушно сделала глоток.
Обожгло не только горло.
— Ты как вообще? — спросила Лера уже без напускной бодрости.
— Не знаю, — честно сказала Аня. — Никак.