Степан Вокуев – ISOLATION: Книга первая (страница 18)
Вскрыть бы вены, заляпать бы кровью весь пол!
— В округе уже все обсуждают, — сказала она, крутя в руках свою кружку. — Официально — бандитский набег, залётные. С севера, кажется. Патрули, говорят, усилят на границе.
Аня промолчала.
— Прости, — тут же спохватилась Лера, — я не в том смысле. Просто не знаю, как надо. Что вообще говорят в таких случаях.
— Никто не знает, — тихо сказала Аня. — Все живём в первый раз.
Некоторое время они просто сидели, слушая, как потрескивает фитиль керосинки и как за окном воет ветер, гоняя позёмку по опустевшему двору.
— Хочешь, я останусь? — спросила Лера. — На ночь. Мне не сложно, честно.
— Не надо, — покачала головой Аня. — Правда. Мне… я сейчас хочу…
Лера кивнула и долго, внимательно смотрела на подругу, явно взвешивая, стоит ли настаивать.
— Ладно, — наконец сказала она. — Но я завтра приду. И насрать мне, что ты там будешь говорить.
Обнявшись на пороге – крепко, до хруста в рёбрах, девушки попрощались. Лера ещё раз обернулась у лестницы, будто хотела сказать что-то ещё, но лишь махнула рукой и начала спускаться.
Аня закрыла дверь на все замки и вернулась на кухню. Взгляд её упал на календарь над раковиной — тот самый, где чёрным маркером было выделено восемнадцатое декабря. День экзамена. День рождения.
Она долго смотрела на эту дату, будто надеялась, что от одного взгляда число сотрётся, а вместе с ним сотрётся и всё, что случилось после.
Не стёрлось.
Мысли, которые весь день ходили где-то по краю сознания, не решаясь подойти ближе, теперь встали прямо перед ней — спокойно, буднично, без всякой драмы.
Не было ни слёз, ни отчаяния.
Больно ли умирать?
Пожалуй, об этом стоит подумать.
Аня поднялась с пола и пошла одеваться. В мыслях царила удивительная чистота. Где же этот хаос, где эта буря?
Пожалуй, сегодня всё будет решено.
Свитер Максима — тот, растянутый, с вытертыми локтями, который она вечно у него воровала. Его же шапку. Сама, без чужих напоминаний, замотала шарф — туго, так, как учил он.
Взгляд зацепился за ключи на тумбочке. Она пожала плечами и оставила их лежать.
На лестничной клетке снова тускло мерцала та же лампочка, что и всегда. И, привалившись плечом к стене, там снова стоял дядя Антон — в майке и растянутых трениках, несмотря на гулявший по подъезду мороз.
— Анна Денисовна! — расплылся он в широкой, совершенно счастливой улыбке. — А я как знал, что вас встречу! Чуйка!
Что-то окончательно разрушилось.
Он полез в карман и, покачнувшись, выудил оттуда несколько мятых купюр.
— Во! Гляньте! Отыгрался! Всё, как я и г-говорил! — гордо сообщил он, суя ей в руки деньги. — Тут четыреста. Максиму Кириллычу передайте, будьте добры — он мне двести одалживал, ну а я, значицца, с процентом решил, по-честному...
Аня посмотрела на деньги в своей руке. Простые, мятые, пахнущие табаком бумажки.
— А то он мне их сегодня утром не даст, поди, забыть, — продолжал бормотать дядя Антон, уже раскачиваясь на пятках от переполнявшей его гордости. — Скажите, чтоб не сердился, что задержал. Игра есть игра, у Давида принцип...
Где Максим он не спросил.
— Передам, — тихо сказала Аня.
Больше слов у неё не нашлось.
— Вот и славно! — довольно кивнул дядя Антон и, развернувшись, побрёл наверх, что-то напевая себе под нос. У самой двери он всё же обернулся: — Анна Денисовна! Вы там это... тепло одевайтесь, мороз-то какой!
Аня зажала купюры в кулаке так, что побелели костяшки, и продолжила спускаться.
Тяжёлая дверь подъезда поддалась не сразу — примёрзла, как всегда в такие морозы, — и Ане пришлось налечь на неё плечом. Магнитный замок домофона щёлкнул вхолостую.
Мороз с готовностью ударил по лицу.
Двор был расчищен ровно настолько, чтобы протоптать узкую тропинку к воротам, дальше начинались нетронутые сугробы, синевато поблёскивавшие в свете одного из двух работавших фонарей.
Второй фонарь мигал, но так и не решался погаснуть окончательно, будто сам сомневался, стоит ли.
Аня застегнула куртку не до конца — не смогла унять руку достаточно, чтобы попасть в последнюю пуговицу, — и просто сунула кулак с зажатыми купюрами в карман.
Купюры были тёплыми.
От чужого кармана, наверное.
Или от её собственной ладони.
Она пошла через двор, не оглядываясь на окна. Своё осталось тёмным, единственным тёмным во всём подъезде.
На секунду в голове мелькнуло что-то вроде мысли, что стоило бы, наверное, оставить свет включённым.
Для кого?
Мысли рождаются, плесневеют и умирают.
У ворот покосившийся столб держал на себе кусок картона с полустёртым объявлением о поиске сбежавшей кошки. Аня скользнула по нему взглядом и вышла на проспект.
Идти оказалось на удивление легко. Ноги слушались, дыхание было ровным — куда ровнее, чем всё последнее время, — и где-то внутри, за грудиной, поселилась странная, почти умиротворяющая пустота.
Мысли рождаются, плесневеют и умирают.
Слова рождаются, плесневеют и умирают.
Аня была уверена, что знает, куда идёт.
Она шла, не разбирая толком дороги, просто позволяя ногам нести себя туда, куда несли. Дворами, проходными арками, мимо тёмных окон и тарахтящих где-то вдалеке генераторов. Мимо неё пару раз проехал патрульный автомобиль, но каждый раз она ныряла в арку.
Привычка, должно быть. Максим приучил.
Дорога сама вывела её к заливу.
Здесь округ заканчивался — глухим бетонным забором с ржавой колючкой поверху, тянувшимся вдоль всего берега. Летом тут дежурили патрули, следили за рыбаками и контрабандистами; зимой же, когда залив промерзал настолько, что по нему можно было идти пешком хоть до самого горизонта, охрана заметно слабела.
Экономили людей для южной границы.
Мысли рождаются, плесневеют и умирают.
Слова рождаются, плесневеют и умирают.
Путь рождается, плесневеет и умирает.
Про брешь в заборе знал, кажется, весь округ — и все молчаливо делали вид, что не знают. Через неё бегали за контрабандным куревом мальчишки, через неё же старики иногда пробирались к старой пристани половить корюшку, пока патруль смотрел в другую сторону. Максим как-то по пьяни хвастался, что первый раз пролез туда лет в шестнадцать.
Аня нашла её почти сразу: покосившийся лист профнастила, державшийся на честном слове одного нижнего болта. Отогнула край, ободрав ладонь о ржавый металл, и протиснулась наружу.
За забором мир менялся мгновенно.
Не было фонарей, не было даже ничего, что напоминало бы гул живого карантинного округа. Только огромное, абсолютно плоское, слепящее темнотой пространство залива, за которым угадывались черты сопки.
С другой стороны – Эгершельд.
Снег тут лежал нетронутым, без единого следа, и скрипел под ногами так гулко, что Ане казалось — слышно на весь округ.