Степан Вокуев – ISOLATION: Книга первая (страница 16)
Желанов стиснул зубы.
— А потом?
— Выбежал за ними, но они уже убежали. Вернулся – смотрю, Максиму голову пробили. Аню – просто ударили. Не знаю, почему её оставили. Ну, я сразу ей помощь оказал, как смог, пошёл в отдел…
Желанов опустил пистолет и без сил сел на диван. Казалось, что мысли не помещались в голове. Пустить бы себе пулю в лоб, замазать бы кровью все стены! Врал ли ему в лицо Старолис или был искренен? Врала ли память Ани или она и есть единственный источник правды?
— Как она? — спросил Старолис, потирая левый глаз.
— В себя пришла, но помнит всё плохо, — сказал Леонид. — Только тебя и помнит… Ты-то хоть что-то о напавших помнишь?
Старолис помрачнел.
— Помню, но толку-то? Не местные точно. Говор не наш, да и не носят у нас такой одежды.
— В чём они были? — спросил Сергей.
— Ветровки или спецовки чёрные, худаки, штаны. Вот штаны не наши. Китайцы таких не завозят, а наши таких не шьют.
Желанов положил пистолет на стол.
Глава
III
Аня проснулась.
Сколько прошло времени? Ночь? День? Сутки?
Из окна бил тусклый дневной свет. Девушка повернула голову. С кровати был виден только небольшой кусочек мира, но и его хватало, чтобы разглядеть небо, снова затянутое облаками.
В палате было тихо. Ночник на тумбочке кто-то выключил ещё утром, а поднос с остывшим завтраком так и остался нетронутым у изголовья. Дни в этой комнате слипались друг с другом, будто кто-то смешал их вместе, как мокрый снег под сапогами: не разобрать, где кончается вчера и начинается сегодня.
Аня попыталась вспомнить, сколько раз уже просыпалась вот так, с этим же тусклым светом, с этим же куском неба в окне. Три? Четыре? Голова тяжело гудела где-то в районе виска, там, где под аккуратной повязкой прятался ушиб. Мысли шевелились медленно, будто их окунули в кисель.
В дверь тихо постучали.
— Можно? — заглянула в палату женщина в белом халате, чуть за тридцать, с усталыми глазами и планшетом, зажатым в руке. — Гейкер Дарья Александровна, помните меня?
Аня неопределённо кивнула. Помнила или просто узнавала интонацию, с которой все тут разговаривали: бережно, но без тепла, будто боялись разбить что-то хрупкое и заодно испачкать руки. Медсестра присела на край стула, положила планшет на колено.
— Как самочувствие?
— Нормально.
Технически, Аня даже не соврала.
Когда не понимаешь, где заканчивается тяжесть в голове и начинается всё остальное, сложно трезво оценивать собственное самочувствие.
— Голова кружится?
— Иногда.
— Тошнота, рвота?
— Нет.
Гейкер задала ещё несколько вопросов — какое сегодня число, какой год, кто руководитель округа, а Аня отвечала на автомате, глядя в окно на серое небо. Медсестра для проформы попросила посчитать в обратном порядке от ста, вычитая по семь, и удовлетворённо кивнула, услышав «девяносто три».
— Ну что ж, — сказала Гейкер, делая пометку в листе, — динамика хорошая. Отёк спадает, неврологический дефицит минимальный. Комиссия приняла решение об амбулаторном лечении.
— Значит, домой? — вопрос вырвался у Ани прежде, чем она успела о нём подумать.
— Домой. Вот список назначений, — медсестра протянула сложенный вдвое лист, — маннитол больше не нужен, а дексаметазон снижаем постепенно, схема расписана. Если появится сильная головная боль, рвота, судороги — сразу к нам, не дожидаясь ничего. И сама ничего не принимаешь без назначений. Если есть вопросы – лучше не поленись дойти.
Аня молча взяла листок. Бумага показалась неожиданно тяжёлой.
— И ещё, — Гейкер понизила голос, хотя в палате больше никого не было, — с памятью такое бывает. Пробелы. Иногда возвращается частями, иногда нет. Не гонитесь за этим специально, само придёт, если придёт.
Она поднялась, поправила халат.
— Одеваться будете? Вещи в шкафу. Пальто там же.
Аня поднялась с кровати слишком резко. Палата качнулась, и на секунду перед глазами расплылось белое пятно потолка. Ухватившись за спинку кровати, она подождала, пока головокружение отступит, и только потом подошла к шкафу.
Пальто действительно висело внутри чужое, чуть влажное, пахнущее не то бензином, не то машинным маслом какой-то дежурной машины. Своё, вязаное, так и осталось лежать где-то там, где её нашли. Об этом ей никто не сказал, а спрашивать не хотелось.
Одевалась она медленно, будто разучилась. Пуговицы никак не попадали в петли, а руки, обычно такие послушные, привыкшие к пробиркам и предметным стёклам на занятиях теперь двигались чужими, неповоротливыми движениями, будто она смотрела на себя со стороны и одновременно неумело управляла кем-то другим.
В маленьком зеркале над раковиной отразилось лицо, которое Аня узнала не сразу. Бледное, будто из него выкачали не только кровь, но и что-то ещё, более важное. Синяк у виска уже отливал жёлтым по краям. Она долго смотрела на своё отражение, ожидая хоть какого-то отклика внутри – злости, страха, чего угодно, но там, где раньше жили чувства, было ровно и пусто.
Коридор встретил её обычной утренней суетой. Мимо провезли каталку с кем-то похрапывающим; две санитарки, посмеиваясь, тащили баки с бельём; из приоткрытой двери одной из палат доносился слишком громкий сериальный смех. В конце коридора, у окна, топталась целая делегация с воздушными шариками и тортом в пластиковой коробке – судя по всему, к кому-то приехали на день рождения.
Аня остановилась, глядя на розовые шарики, качавшиеся на сквозняке. У неё тоже был день рождения. Три дня назад. Или два — она уже сбилась со счёта.
Сопровождающий солдат, дожидавшийся её у сестринского поста, вежливо кашлянул.
— Готовы?
Она не ответила, а просто пошла вперёд, мимо шариков, мимо чужого праздника, чувствуя, как внутри, там, где должна была быть боль, разрастается что-то куда более неприятное: гладкая, вежливая пустота, в которой не осталось места даже для того, чтобы позавидовать чужому счастью.
Лифт вёз их вниз слишком долго. В зеркальной стене кабины Аня снова увидела себя – маленькую фигуру в чужом пальто, зажатую между двумя незнакомыми санитарами и на мгновение ей показалось, что это вовсе не она, а кто-то, кого запихнули в её тело по ошибке и забыли предупредить, как им теперь пользоваться.
Двери разъехались с металлическим лязгом.
На улице их встретил тот же самый мороз, что и всегда — колючий, деловитый, равнодушный. Молодой солдат, приставленный сопровождать её до общежития, шёл рядом, держа руки в карманах шинели и явно тяготясь молчанием.
Они прошли мимо площади — той самой, бывшего перекрёстка, где играли дети. Кто-то слепил снежную бабу с глазами из угольков и веткой вместо носа, кто-то катался с горки на куске картона. Дальше по проспекту медленно тащился бронированный грузовик коммунальщиков, сгребая снег к обочине.
Аня остановилась и долго смотрела на детей, будто впервые в жизни увидела что-то невероятно странное.
— Пойдёмте, — тихо поторопил солдат, — замёрзнете.
Она пошла. Снег скрипел под ботинками с каким-то отдельным, самостоятельным звуком, будто шёл не она, а кто-то рядом. Солдат придерживал её за локоть на скользких местах и каждый раз Аня чуть вздрагивала от прикосновения, не сразу понимая, откуда оно.
Мимо, обгоняя их, пробежали двое мальчишек с санками. Один зацепился полозом за сугроб, кувыркнулся, тут же вскочил и, хохоча, помчался дальше следом за приятелем. Аня проводила его взглядом чуть дольше, чем следовало, как будто ждала, что он вот-вот обернётся и скажет что-то важное. Мальчишка не обернулся.
На углу торговали пирожками с лотка. Женщина в тулупе перекрикивалась с покупателем через облако пара от кипящего в термосе чая. Запах теста и подгоревшего масла на секунду перебил больничный запах хлорки, всё ещё стоявший у Ани в носу, и в животе неожиданно свело: то ли от голода, то ли просто потому, что тело продолжало быть телом, что бы там ни творилось у него внутри.
Она чуть не остановилась у лотка. Рука сама потянулась к карману, а после вспомнила, что в этом пальто нет денег. Надо же ж ей было их переложить!
Прошли мимо занесённой снегом детской площадки. Качели скрипели на ветру, медленно, будто их кто-то невидимый только что покинул. Аня отчего-то представила, что вот сейчас из-за сугроба выйдет Максим, отряхивая шапку, и скажет что-то вроде «ну ты и копуша», и они вместе пойдут домой, как обычно.
Никто не вышел.
Она моргнула, и картинка растворилась так же легко, как и появилась, будто и не было её вовсе.
— Тут налево, — тихо сказал солдат, хотя дорогу она и без него знала наизусть.