Степан Мазур – Байки седого дракона (страница 7)
Стрельца передёрнуло, как представил себя влюблённым в лягушку. А ведь сказывают, что с тёзкой-царевичем эдакое приключилось, но то точно – враки, небылицы.
– Истома любовная молодцу в сердце вгрызается, то в жар, то в холод его бросает, все думы, кроме тех, что о милой, прочь гонит. И молит меня принц: «Помоги добыть суженую – ничего не пожалею»!
«Ох, нелёгкое это дело…», – вздыхаю я, будто в печали. – «Прекрасная царевна в башне среди моря заперта, и стерегут её полчища великанов. Но горе твоё и мне душу ранит. За треть казны – добуду!»
«Вот же хитрая бестия»! – подумал Иван с невольным восторгом. – «И Горыныч, и царь наш перед нею – младенцы несмышлёные»!
Но чувств своих не выдал – негоже витязю перед змеевицей крылатой, да говорящей лицо терять.
Спросил лишь насмешливо:
– А ежели принц пожелает сам на тебе верхом за суженой ехать и сам с великанами бой принять? Раскроется ведь обман!
– Эх, Иванушка… Если и были когда отважные принцы, то перевелись. Нынешним бы чужими руками жар загребать. Бывает, пошлют со мной за невестой слугу – так я ему монет отсыплю, чтоб в лучший кабак завалился и не просыхал там. А сама плату с тестя беру и невесту привожу. И никто не в накладе: молодым – совет да любовь, отцам – внуков да старость спокойную, мне – злато. Говорят, любовь чудеса творит, но теперь-то ты, Иванушка, видишь – чудеса все от слезы драконьей!
Вскочил стрелец с подушек, одну руку в бок упёр, другой махнул презрительно:
– Пока что лишь слышу! Любой купец горазд свой товар нахваливать, но хорош ли на деле – не узнать, пока сам не испробуешь!
– Неужто сам хочешь испробовать, Иван? – обворожительно улыбнулась драконица. – Присушить девицу, что прежде неприступной была, как луна на небе? Да так, чтобы лишь смерть вас разлучила? Да? Что ж, возьми, да попробуй!
Достала из посеребренного шкафчика фляжку золотую, протянула молодцу.
– Вот. Мой тебе дар от чистого сердца – за то, что вести доставил и душеньку взвеселил. Порадовал ты меня, когда сказал, что Горыныч страдает.
На том и разошлись…
А за тридевять земель от града Шемахана, где Иван с драконицей повстречался, у окошка терема бревенчатого царевна грустила. От стрельца всё вестей нет – видать, сгинул. Батюшка кручинится: коль дела государственные не наладятся, то приданого, дочери достойного, не собрать. А без приданого кто ж возьмёт, так и состарится девой…
Поплакала царевна, потужила, да и собралась спать. Только прилегла да свечу задула – глядь, в окно скребётся кто-то! Человек ли, зверь – темно, не различить.
Замерла царевна от страха, даже крикнуть не может, а гость ночной шепчет:
– Прости, что испугал тебя, всего царства отрада. Но меня по делу важному послали. Желает с тобой повидаться тот, кто любит тебя больше жизни… Пойдёшь ли?
«Любит больше жизни – так, может, и без приданого под венец поведёт?! Кто же он? Отчего таился – ни мне, ни отцу слова не молвил? А, была не была – выйду»! – решила царевна и спустилась за провожатым по брёвнам сруба.
Ловкости ей было не занимать – ещё девчонкой этим путём от мамок-нянек сбегала. А там дорога известна: таясь в тени, прокрались через двор к конюшне. Стражи на пороге храпели по-богатырски, брагой несло так, словно целая бочка разлилась.
– Мы что же – коней батюшкиных уведём, ровно тати ночные?! – ужаснулась царевна.
– Батюшки бояться – век в тереме девовать! – отрезал неведомый гость.
Голос вроде знакомый, но чей? Не признает никак царевна…
Беглецы оседлали коней, промчались сквозь ворота, распахнутые настежь – в караульной так же храпели перепившиеся дружинники. Оставили за спиной спящий город, поскакали по степи, под луной и звёздами. Хотела царевна спросить у странного провожатого, куда везёт, да не осмелилась. И боязно ей, и сладкие грёзы сердце сжимают.
Велел провожатый спешиться, привязал коней. А дорога-то в гору пошла, нелегко царевне пришлось: с непривычки запыхалась, коса растрепалась, камни сквозь сафьяновые сапожки ноги колют.
– Не пойду дальше… – простонала, уцепившись за плечо провожатого. – Силушек нет!
– Ещё три шага, пресветлая! Три шага всего!
Незнакомец посторонился, пропуская царевну вперёд, в тьму кромешную. Ступила три шага – и вспыхнули прямо перед девицей огромные жёлтые огни.
Глаза Горыныча!
– Милая, светлая, прекрасная! – пророкотал мощный, но полный ласки и нежности голос. – Ждал я тебя всю жизнь, и счастье выпало свидеться! Приказывай, солнце моё – что ни пожелаешь, всё исполню!
Как же вышло, что Горыныч невесту забыл? Нет ведь силы против любовного зелья!
…Шёл Иван на север, из Шемахана к земле родной, и всё думал – что Горынычу сказать? Правду? Не поверит!
Долго ли, коротко ли – вот и перевал. Змей к витязю в нетерпении подступает.
– Ну что там моя невеста?! Жива ли, здорова? Привет шлёт?
– Невеста твоя за другого вышла, – набравшись храбрости, ответил Иван.
Взвыл дракон так, что земля содрогнулась, слёзы ручьями хлынули, повалился на дорогу, лапами и хвостом по скалам молотит, стенает так, что и мёртвого разжалобит:
– А-а, за что же мне это!!! А-а, оставила, бросила, променяла!!! А-а, за что-о-о?
Дождался Иван, пока горестные вопли немного поутихнут, достал из-за пазухи бутылку.
– Эх, Горыныч, горе твоё тяжкое, но мы, люди, знаем от него лекарство. Водички выпей, вином разбавленной – полегчает!
Змей у стрельца бутылку выхватил и в пасть тут же кинул. Крякнул, дух перевёл.
– Кажись, и впрямь полегчало. Только мало твоего лекарства!
Скрепя сердце, отдал Иван и вторую бутылку.
– Потерпи чуток, я больше принесу! – выкрикнул торопливо и бежать по тропке кинулся.
Дракон ему путь не преградил – как раз песню запевал.
Спел змей одну песню, другую, и вновь ему взгрустнулось. Двух бутылок лекарства народного маловато, на эдакую-то громадину! Когда глядь – на пригорочке третья блестит! Иван ли её оставил или в сокровищах купеческих была, в сторонке завалялась, не примеченная сразу? Раздумывать змей не стал – залпом выхлебал.
Бутылку Иван нарочно оставил. Но не вино заморское в ней было и не водица ключевая, а зелье любовное.
Почуял дракон сразу: слабеет горе, отступает. Кровь бежит быстрее, жар по телу разносит, сердце колотится, но мысли о неверной ни одной, даже лица её не вспомнить. Оглядывает змей горы, деревья, камни на дороге с не испытанным доселе беспокойством – словно ждёт дорогого гостя и проглядеть боится. Бродит в жилах зелье любовное, да влюбиться не в кого – никого живого рядом!
Уже среди ночи, тщетно вздремнуть пытаясь, заслышал дракон голоса с дороги, выполз путникам навстречу – а тут царевна! И Иван, что из терема её выкрал, за спиной девицы маячит, но стрельца дракон уже потом разглядел, иначе конфуз бы приключился.
От любви спасенья нет… окромя новой любви…
Что дальше было? Привела царевна змея в стольный град за собой – укрощённого, ручного, разве что не на поводке. Добрые люди и сам царь сперва перепугались, потом дивились, а вскоре пообвыкли. Поселился змей на площади перед теремом. Как царевну завидит – глаза загораются, речи цветистые с языка летят, в другое же время тихий и мирный, никому обиды не чинит, даже на коней зариться перестал.
Дорога через перевал вновь открылась, купцы по весне на торг заспешили. Только теперь гости не просто через царство проезжали, а в стольном граде задерживались – на живого дракона вблизи поглядеть. Царь быстро смекнул за погляд по десять монет брать и разбогател пуще прежнего. Приданое за дочерью несметное пообещал, слетелись женихи, как осы на мёд, – да отказала всем царевна. Так замуж и не вышла, но со змием до конца дней дружила: по головушке гладила, тайные думы доверяла, угощение ему носила.
Дракон её на спине катал и в предгорья подышать свежим воздухом возил – любила царевна там цветы дивные собирать. Змей тоже не женился, а умер вскоре после царской дочери, хоть и не старился, зелье бессмертия исправно выпивая.
Выходит, истинная любовь была? Кто знает, кто знает…
А Иван-стрелец женился на девице, что приглянулась, да не суждено им было в достатке и покое век прожить. Месяц после свадьбы минул, когда царь Ивана в измене государству обвинил и выгнал из страны с позором. Поговаривали люди, что не мог герой, страну от змея спасший, Родину предать – скорей уж государь десяти тысяч рублей пожалел.
Самому пригодится.
Молодая жена пошла за Иваном на чужбину – и впрямь любила молодца, а не жалованье стрелецкое. По гроб ему верна была, невзгоды скитаний делила. И зелье ни при чём здесь оказалось: для себя Иван ни капли не приберёг, всё на Горыныча истратил.
Выходит, всё же любовь? Кто знает, кто знает.
Глава 4 – Дрёмы и грёзы
Дракошка сладко сопела, когда вернулся Дракон. Солнце только-только начинало вставать, когда крылатый руководитель города влетел на площадку, затем сложил крылья, смахнув капельки воды от тумана, и лишь тщательно вытерев все четыре лапы о жёсткий коврик на входе, осторожно раздвинул массивные двери.
Просунув в первую очередь голову внутрь, Дракон присмотрелся. Храпел беспардонно волк, завалившись на спину, как собака, давно привыкнув к его запаху и не него не реагируя, тогда как Нюри уснула с книжкой на коленях, свернувшись калачиком. И только Дракошка сонно подняла голову, лупая на него глазами видящими и не видящими одновременно, как будто до сих пор видела сны.