Стенли Эллин – Фирменное блюдо (страница 2)

— Отсутствие приправ — это только одна из особенностей ресторана, — сказал он. — Лучше, чтобы вы все осознали сразу. Вы не достанете тут и каких-либо алкогольных напитков. Точнее говоря, подают только воду, напиток основной и единственно нужный человеку. Курение в любом виде также запрещено.

— Великое небо! — воскликнул Костэйн. — Это заведение напоминает скорее убежище натуралистов, чем пристанище гурманов, разве нет?

— Боюсь, — сказал Лаффлер, снова посерьезнев, — что вы путаете понятия «гурман» и «лакомка». Этот последний зажирается в поисках все новых впечатлений для своих притупленных чувств. Настоящий гурман ставит простоту выше всего. Греческий пастух в запахнутом хитоне, который ест спелую оливку, японец, сидящий в комнате без обстановки и созерцающий изгиб цветочного стебля, — вот истинные гурманы.

— Капля коньяку иногда, а порой и трубка кажутся мне безвредными.

— Смешивая еду и наркотики, вы ломаете нежное равновесие своего вкуса так грубо, что лишаете себя самой ценной вещи, какую это чувство доставляет: возможности наслаждаться хорошей едой.

— Могу ли спросить, почему вы приписываете все эти ограничения эстетическим мотивам? А может, причина в том, что высоки налоги на алкоголь. Может, хозяин боится, что клиенты будут недовольны папиросным дымом в таком маленьком помещении.

Лаффлер запротестовал энергичным движением головы:

— Когда вы узнаете Сбирро, вы сразу поймете, что он не такой человек, чтобы руководствоваться столь низменными взглядами. Это он первый дал мне познать то, что вы называете «мотивами эстетического характера».

— Занятный субъект, — сказа Костэйн, в то время как кельнер трудился над следующим блюдом.

Это было жаркое, политое густым соусом, без каких-либо овощей. Пар, поднимавшийся над блюдом, деликатный аппетитный запах, от которого рот наполнялся слюной. Костэйн жевал первый кусок медленно и с таким вниманием, с каким мог бы анализировать детали симфонии Моцарта. Чувствовал при этом действительно непривычную гамму впечатлений, начиная от удовольствия, которое доставил хруст внешней скорлупки поджаренного мяса, и до наслаждения чуть тошнотворным, но упоительным вкусом кровавой полусырой внутренности жаркого.

Проглотив этот кусок, он почувствовал дикую жажду следующего, так что должен был сделать над собой усилие, чтобы не проглотить как голодный всей порции разом, вместе с соусом. Только когда вытер дочиста тарелку, заметил, что во время еды ни словом не обменялся с Лаффлером. Он сказал об этом, тот ответил:

— Думаете, что перед подобным совершенством нужны слова?

Костэйн огляделся и увидел зальчик с его старыми обоями, неверным светом и тихими собеседниками в каком-то ином виде, другом измерении, чем раньше.

— Нет, — покорно сознался он. — Беру назад свои предубеждения. Признаю, что вы были правы на сто процентов. В ваших похвалах по адресу Сбирро не было и тени преувеличения.

— Вот видите! — утешился Лаффлер. — И это еще не все. Вы слышали, как я допытывался о фирменном блюде, которого сегодня, к несчастью, нет. Так вот, то, что вы ели — ничто в сравнении с фирменным блюдом.

-Что вы говорите! Но что же это такое? Соловьиные язычки? Филе из единорога?

— Ни то, ни другое. Ягненок.

— Ягненок?

Лаффлер секунду подумал.

— Если бы я выразил мое искреннее мнение об этом блюде, — сказал он наконец, — вы бы посчитали меня сумасшедшим, потому что само воспоминание о нем глубоко меня потрясает. Это не котлеты, всегда слишком жирные, не натуральное жаркое, всегда твердоватое, это какая-то особенная часть ягненка, редчайшего в мире, название которого — ягненок из Амирстана.

— Из Амирстана? — удивился Костэйн.

— Так называется горный уголок Афганистана. Из того, что говорил мне Сбирро, я заключил, что на этом плоскогорье пасутся последние остатки великолепной и некогда многочисленной породы баранов. Сбирро каким-то образом имеет монополию на приобретение ягнят, и он единственный ресторатор на свете, который может вписать это блюдо в свое меню. Но и здесь оно не часто, нужна удача, чтобы попасть на такой день.

— А Сбирро не мог бы предупредить заранее своих клиентов?

— Это не имело бы смысла. Город заполнен профессиональными обжорами. Если бы известие разошлось, эти люди из одного любопытства пришли бы попробовать блюдо и увели бы его из-под носа истинных любителей, которых вы здесь видите.

— Вы хотите сказать, что эти особы единственные в городе, а если я правильно понял, то и единственные в мире, знающие о существовании ресторана?

— Примерно так. Одного или двух постоянных клиентов по тем или иным причинам сегодня недостает. Каждый из клиентов, — тут голос Лаффлера зазвучал предостерегающе, — считает делом чести сохранение тайны. Принимая мое приглашение и вы автоматически обязались делать это. Думаю, могу вам доверять.

Костэйн зарумянился.

— Тот факт, что я работаю у вас, может быть гарантией. Но разве не жаль, что множество знатоков хорошей еды лишены доступа сюда?

— А знаете ли вы, что было бы следствием вашей политики? — с горечью сказал Лаффлер. — Наплыв идиотов, которые скоро стали бы возмущаться, что не могут здесь съесть утки в шоколадном соусе.

— Вынужден признать вашу правоту, — сказал Костэйн.

Лаффлер устало откинулся на плетение кресла и неуверенным жестом провел рукой по глазам.

— Я человек одинокий, — сказал тихо, — хотя одиночества и не выбирал. Вам это может показаться странным, даже извращенным, но в душе я рассматриваю этот ресторан, этот тихий порт среди бесчувственного и тронутого безумием мира как свою семью и одновременно друга.

В этот момент Костэйн, который всегда до тех пор видел в Лаффлере только тирана-начальника, почувствовал, что огромная жалость сжимает его симпатично полный желудок.

Через пару недель приглашение Лаффлером Костэйна на ужины у Сбирро стало ежедневным ритуалом. Закончив работу в бюро, Костэйн запирал свою кабину и выходил в коридор. Раньше он привык зажигать в этом месте папиросу, но теперь под влиянием Лаффлера пробовал отвыкнуть от курения. В коридоре как бы случайно перед ним вырастал Лаффлер и спрашивал:

— Ну, как там, Костэйн? Никаких планов на вечер?

— Никаких, волен как птица, — отвечал Костэйн. Или: — Я к вашим услугам.

Задумывался, не следовало ли иногда отказаться, но видя радость Лаффлера и любезный жест, которым начальник сразу хватал меня за руку, — отбрасывал эту мысль.

Кроме того, говорил себе Костэйн, ввиду неопределенности в мире бизнеса может ли быть более надежный путь к карьере, чем приобретение симпатий шефа? Уже секретарь административного совета публично вспоминал об уважении, которым пользуется Костэйн у Лаффлера. Все складывалось хорошо.

А что же сказать об ужинах, несравненных ужинах у Сбирро! Первый раз в жизни Костэйн, человек худой и жилистый, с удовольствием заметил, что прибавляет в весе. В течение пятнадцати дней кости исчезли под слоем упругого гладкого тела, показался даже зародыш будущего округлого брюшка. Однажды в ванне Костэйну пришла в голову мысль, что кругленький Лаффлер перед открытием ресторана «У Сбирро» мог быть и худым. Таким образом, принимая приглашения Лаффлера, Костэйн ничего не потерял, а мог только приобрести. Когда он отведает знаменитого ягненка и узнает Сбирро, будет удобно пару раз отказаться. Но не раньше.

В тот вечер, ровно через две недели после первого посещения Сбирро, Костэйн с радостью увидел исполненными разом оба своих желания. И оба превзошли все его ожидания.

Когда они заняли места и кельнер, наклонившись, торжественно сказал:

— Сегодня есть фирменное блюдо. — Костэйн с изумлением ощутил, что его сердце бьется как колокол. На столе перед собой он увидел дрожащие руки Лаффлера.

«Но это же ненормально, — подумалось вдруг, — чтобы двое взрослых мужчин, как будто интеллигентных и владеющих собой, юлили как две собачки в ожидании полной мисочки».

— Вы взволнованы, правда? — спросил Лаффлер. — И смущены. Я знаю, что вы думаете, у меня тогда была такая же реакция. Вы страдаете при мысли, что человек, словно какое-то четвероногое, истекает слюной при мысли о миске.

— А остальные? — прошептал Костэйн. — Они чувствуют то же самое?

— Посудите сами.

Костэйн украдкой окинул взглядом зал и сказал:

— Вы правы, мы во всяком случае не одиноки.

— Один из постоянных клиентов будет страшно разочарован, — сказал Лаффлер, поворачивая голову.

Костэйн проследил за его взглядом. За столом, на который указывал Лаффлер, сидел одинокий гость, кресло напротив пустовало.

— Погодите, там обычно сидит очень толстый субъект, не так ли? Мне кажется, что за две недели это первый ужин, который он пропускает.

— Точнее сказать, первый за десять лет, — сообщил Лаффлер одобрительно. — Не обращая внимания на погоду или другие возможные препятствия, он появлялся ежедневно с того времени, как я сам начал сюда ходить. Вообразите его досаду, когда он узнает, что в первое же его отсутствие было фирменное блюдо.

— Дорогой мистер Лаффлер! И к тому же с другом! Как я рад, правда, я безмерно счастлив, — раздался голос над ухом Костэйна. — Нет, не беспокойтесь, я возьму кресло.

Кресло выросло как бы из-под земли за мужчиной, стоявшим у их стола.

— Не представите ли вы меня вашему другу? — обратился он к Лаффлеру.