Стелла Майорова – Цветы барбариса (страница 14)
Мастерская была еще темная, я первый пришел.
Руки тряслись. Не от холода, от отвращения к себе.
Сука, я почти трахнул ее.
Янка не знает меня таким. Хищным и ненормальным. И хорошо.
Верит мне, ублюдочному. Я не порядочный и не надежный, Янка.
Я мудак, походу.
Двадцать четыре года и одна девка понадобились, чтобы узнать, что я кусок дерьма.
У меня внутри все было на перекосе, как подвеска после бокового удара.
Надо было хоть пару часов поспать, и пожрать с утра не помешало бы. Я готов был теперь выблевать желудок.
Открыл бокс, включил свет и переоделся. Запах масла, пыли, стружки знакомый и привычный. Как будто единственное место, где еще можно было дышать.
Взял трещотку. Проверил натяжку болта на подвеске.
Щелк. Слишком резко.
Сорвался. Кинул инструмент на пол. Он отлетел, громыхнул.
И тишина.
Вот так бы и себе по башке хлопнуть этим же ключом.
За тупость.
За жажду.
За мысли о ней в душе. Сука, растравливающие.
Сел на стул у верстака. Плечи ломило. В глазах был песок. В животе какая-то мерзкая пустота. Как будто вытащили мотор, а проводку не отсоединили, и все искрит.
Нужно выкинуть это.
Выжечь.
Просто работать.
Но запах ее остался.
Во рту.
На языке.
Работал молча как сыч. Только б никто не лез.
Как вкатился, так и не выныривал. Машина за машиной, без разговоров, без перекуров, без «пойдем похаваем».
Только я, металл и шум. Побольше шума, чтобы не слышать голос в голове. Порицающий, сука, свой же голос.
Словно если нагрузить тело, мозг перестанет помнить, как она выгибалась навстречу моим губам.
Как она смотрела мне в лицо.
Как охрененно стонала.
Как кончала подо мной.
В обед звонила Янка. Мы всегда трещим в перерыве. Я пью кофе на морозе, она рассказывает про блохастых пациентов.
Сегодня я первый раз не снял трубку.
Написал, что завал и что перезвоню. Потому что врать голосом не смог.
К вечеру руки уже не гнулись. Запястья звенели, как перетянутые тросы. Футболка была мокрая, будто я не в боксе, а на сварке стоял полдня без маски.
На последней машине залез под днище, даже не поставил страхующую подставку.
Знал, что нельзя.
Знал, что рискую.
Но надо было почувствовать край. Хотя бы секунду. Чтобы страх ожег, чтобы вернуть себя. Чтобы не думать о ней так беспробудно.
Я или сопьюсь, или сдохну. Или трахну ее и угроблю свою жизнь.
Я таскал ее в себе весь рабочий день. И я ссал возвращаться домой. Хер знает, как внятно ей соврать, что больше не трону.
Она не выветрилась из меня и под вечер. Зудела, как стружка под ногтем. Засела намертво где-то между ребрами. Как закисший болт – не выкрутишь.
И не знал, что хуже: что набросился на нее как подросток, или охрененное ощущение ее возбуждения между моих зубов.
Я заглушил двигатель и посидел пару секунд в тишине, пока стекла не запотели от разницы температур. Надо было ехать домой, но сегодня я не спешил.
Пакеты с едой лежали на заднем сиденье, лекарства – в бардачке. Мать всегда говорила, что ничего не нужно, но я знал: не хочет меня дергать. Всегда она так. Как бати не стало, решила, что она обуза.
Я поднялся на пятый этаж пешком. Дверь открылась сразу, будто она стояла за ней и ждала.
– Ой, Ромочка… – голос все тот же, самый ласковый. Она тут же обняла, как будто я из армии вернулся. Пахло выпечкой и гелем для стирки. Тонкие руки, прохладные пальцы. Я вдыхал ее запах и чувствовал, как отпускает.
– Тебя кто-то обидел? – сразу спросила, глядя в лицо. Как будто мне пять. – Ты какой-то поникший. Не заболел?
А женщина может считаться вирусной инфекцией?
– Не, ма. Все нормально. Продукты принес, – чмокнул ее в висок.
– Я же просила, не траться… – вздохнула.
– Ты как тут? – я прошел на кухню.
Разложил пакеты. Достал шоколадные конфеты, те самые, от которых у нее всегда глаза светились, как у ребенка.
Мы долгое время жили в коммуналке. Денег почти не было. Я помню, как в общей кухне на соседском столе лежали шоколадные батончики. Я ходил вокруг них весь вечер, от слюны челюсть сводило. И я стащил один. Не удержался. Засунул под свитер, спрятался в кладовке и сожрал его. Он размяк от тепла моего живота и расползался на пальцах. Но, черт, это была самая вкусная конфета в моей жизни.
Счастье было недолгим. Я отхватил ремнем по заднице от отца в тот же день.
Потому что нельзя брать то, что не твое просто потому, что очень захотелось.
Этот урок, кажется, я херово усвоил.
На следующей неделе, когда вернулся из школы, увидел в комнате два шоколадных батончика. У матери была получка, и первым делом она побежала в ларек. Самые вкусные были конфеты. Я отдал ей одну, а она сказала, что не любит сладкое. Только когда вырос, понял, что к чему.
– Ты сразу после работы? – она приобняла меня за поясницу. – Тебе отдохнуть надо. Ты все время бегаешь. У меня, между прочим, есть зарплата, – она осмотрела покупки на столе.
– Ма, мы это уже обсуждали.
Я поставил чайник, разложил продукты по полкам, проверил срок на ее таблетках. Те, что для сердца, почти закончились. Не сказал ничего, просто подложил новую пачку.