Стефка Модар – Тайна авантюристки (страница 9)

—Русь ещё слабо стоит на ногах.

—Прошу, отпустите мне грех, я осознаю свои проступки, и то, что Анастасия – всего лишь отмытая девка— это факт.

—Я... Я – Царица Русских земель!

—Та пришла не вовремя на эти земли.

Она упала на пол, рыдая из всех сил. Казалось, плакала не только её душа, но и всё тело. Отец Пётр, глядя на жалкое зрелище, на царицу, чьё лицо было смыто слезами, не мог вымолвить ни слова. Его взгляд, полный сострадания, остановился на ней. Наконец, тихо, словно шёпот ветра, он произнёс:

—Отпускаю!

—Да простит тебя Господь, Дитя!

Но в глубине его глаз Екатерина увидела не только прощение, но и предчувствие грядущих испытаний.

Вещий сон, словно зеркало, отразил её страхи и сомнения, и теперь ей предстояло жить с этим знанием, с этим грузом на душе, в ожидании того, что принесёт ей будущее.

Екатерина встала, велев завтра принять покаяние княжны и не жалеть её. Саму же княжну, как самозванку, она уже вычеркнула из списка живых.

Отец Пётр удалился, еле живой, потрясённый. По его лицу градом катился пот.

…Рассвет застал его на пороге кельи. Предстояло выслушать исповедь, принять покаяние. Внутри всё дрожало, но он переступил порог.

Княжна ждала. На сене, раскинувшись, словно пригвождённая, с рыжей волной волос, рассыпавшейся вокруг головы. Он замер, объятый ужасом. Она поднялась, опустилась на колени, в её глазах не было слёз. Голос звучал ровно, когда она начала исповедь, соблюдая все православные каноны. Грех тяготел над ней, но жизнь не оставила ей выбора, втоптала в самую грязь. Он понимал, что Господь увидит это.

Она говорила о себе, как о дочери Петра, подчёркивая это с отчаянной гордостью. Говорила о Екатерине, о том, что придёт день, когда та признается в своём злодеянии – в убийстве дочери Петра. Просила прощения для Екатерины и для себя. Вверяла свою судьбу Господу, надеясь на новую жизнь.

Слова иссякли, и она рухнула без сознания. Отец Пётр стоял, обливаясь потом. Силы покидали его. Он был слишком слаб, чтобы принять такое покаяние.

Окурив её ладаном, трижды осенив крестом, он, покидая келью, прошептал пересохшими губами:

—Прощена…

—Да сжалятся над тобой Небеса…

P.S. Это лишь одна из бесчисленных историй. Сколько ещё их будет, этих легенд о Княжне Таракановой…

ИРОНИЯ СУДЬБЫ

Июльский смрад

Екатеринбург, июль 1918 года. Воздух был густым, как кисель, пропитанным не только летним зноем, но и чем-то более зловещим – смрадом пороха, смешанным с едким запахом страха. Этот запах, казалось, въелся в стены домов, в пыль на мостовых, в саму душу города. Революция, ещё недавно гремевшая лозунгами о свободе и равенстве, теперь дышала холодом и смертью.

В подвале дома Ипатьева, этого неприметного особняка, ставшего последним пристанищем царской семьи, оборвались жизни. Не просто жизни, а целая эпоха. Оборвались они не в бою, не под залпами вражеских орудий, а в тишине, под прицелом своих же. Революционная целесообразность, этот безжалостный молот, перемалывающий судьбы во имя светлого будущего, обернулась здесь кровавой бойней.

Исполнители. Они были разными. Кто-то – фанатично верующий в новую идеологию, кто-то – просто солдат, выполняющий приказ, кто-то – человек, сломленный обстоятельствами, вынужденный идти против своей совести. Но всех их объединял этот смрад, этот липкий, проникающий в самые глубины души страх. Страх перед тем, что они сделали. Страх перед тем, что это может обернуться против них самих.

Они вышли из подвала, когда всё было кончено. Лунный свет, пробивавшийся сквозь грязные окна, казался им теперь нестерпимо ярким, обнажающим их грехи. На их руках, на их одежде, на их лицах – везде был этот след. След крови, след преступления.

В их глазах не было триумфа. Была лишь пустота, застывшая боль и отчаяние. Они видели не врагов, не контрреволюционеров, а людей.

Людей, чьи жизни они оборвали. Женщин, детей… Образы, которые теперь навсегда поселились в их сознании, как непрошеные гости, терзающие их покой.

Революционная целесообразность требовала жертв. Но никто не говорил, что эти жертвы будут так мучительно отзываться в душах тех, кто их приносил. Никто не предупреждал, что кровавая бойня, совершённая во имя светлого будущего, оставит такую незаживающую рану.

Город жил своей жизнью. Люди спешили по своим делам, стараясь не замечать тревожных знаков, не вслушиваться в шёпот слухов. Но в воздухе висел этот смрад. Смрад пороха и страха. И он был не только в подвале дома Ипатьева. Он был повсюду. Он был в сердцах тех, кто совершил это. И он был в истории, которая теперь писалась кровью, оставляя в душах исполнителей незаживающую рану, напоминающую о том, что даже самая благородная цель не может оправдать бесчеловечность.

Охваченный ужасом увиденного, Пётр, один из охранников, бросился в подлесок, пытаясь заглушить тошноту и страх. Внезапно в кустах мелькнуло движение. Сердце ёкнуло, предчувствуя нечто невозможное.

Там, свернувшись клубочком, сидела девочка в простой крестьянской одежде. Её била дрожь:

—Извините...

—Мне плохо...

—Помогите...

Она с испугом смотрела ему в глаза.

—Я боюсь... – прошептала она.

Пётр застыл, как вкопанный.

—Что ты здесь делаешь? Кто ты?.. – спросил он, стараясь говорить мягко, чтобы не напугать это хрупкое создание, но голос всё равно звучал напряжённо.

Девочка подняла на него огромные, полные слёз глаза. В них отражался тусклый отблеск страха, словно смрад, заполнивший уголок ещё вчерашнего рая.

—Меня привёл доктор Боткин… – прошептала она.

—Он сказал сидеть здесь и если что, то всем говорить, что у меня дизентерия.

Пётр огляделся. Боткин? Доктор Боткин? Человек, чьё имя было синонимом надежды и спасения для многих, теперь замешан в чём-то столь странном и подозрительном. Зачем ему прятать девочку? Зачем эта ложь про дизентерию? По спине Петра пробежал холодок.

—Как тебя зовут?.. – спросил он, стараясь говорить, как можно спокойнее.

—Анастасия... – тихо ответила она.

Это имя, произнесённое с такой робостью, словно эхо из далёкого прошлого, заставило Петра замереть ещё сильнее. "Анастасия? Царская дочь? Не может быть. Это просто немыслимо". В сознании мелькали газетные вырезки, слухи, домыслы.

—Царская дочь, что ли?.. – вырвалось у него, почти не дыша. Вопрос был полон неверия и трепета.

Девочка, собравшись с духом, словно готовясь к новому удару судьбы, кивнула:

—Да.

—Я – Пётр... – он огляделся. Никого.

Присев перед ней, он постарался быть как можно ближе, как можно понятнее:

—Но... Как ты здесь оказалась? Почему ты не... – он не знал, как закончить:

—Почему ты не там, где должна быть?

—Почему ты здесь, в таком виде?

—На мне одежда Анны… – в её голосе слышна нотка отчаяния:

— Она отдала. Сжалилась надо мной… – уже смущённо добавила:

—У меня и вправду болел живот".

Словно сдерживаемая долгое время вода, хлынула речь Анастасии. Её рассказ, прерываемый всхлипами и дрожью, был полон боли и унижения. Она поведала о доброй служанке Анне, которая, рискуя собой, поменялась с ней одеждой. До того Анастасия, испачкав свою, вынуждена была провести целый день в страхе и стыде, прячась в укромных местах, испытывая нешуточные симптомы дизентерии.

Вместе с ней была и дочь Боткина. Они по очереди менялись одеждой с Анной, пытаясь замести следы отсутствия по нужде. Но в какой-то момент, блуждая по подлеску, они потеряли друг друга из виду. Обе, страдая от боли в животе, разминулись, и больше они не виделись. Анастасия не знала, что стало с дочерью Боткина, так же, как и с Анной, их спасительницей.

Пётр слушал, понимая, что часть этих симптомов могла быть вызвана страхом и пережитым ужасом. Он осознавал мужество Анны, которая, рискуя собой, шла на этот шаг, чтобы спрятать их. Оглядевшись, он не увидел следов дочери Боткина. Анастасия же, продолжала выговариваться, освобождаясь от груза пережитого страха.

Пётр слушал, и каждый её рассказ, каждая деталь, словно острый осколок, впивались в его душу. Он видел перед собой не просто девочку, а символ утраченной надежды.

Та, чьё настоящее имя было Анастасия, теперь же по иронии судьбы была никем, с трудом сдерживала дрожь. Её тонкие пальцы сжимали край грубой льняной рубахи, которая теперь была на ней. Эта рубаха, как и юбка из такого же материала, принадлежала Анне, служанке, которая в этот день сыграла роль её спасительницы, и, одновременно, став в безнадёжной безвестности источником её нынешних страданий.

—Ты не поверишь, Пётр, что со мной случилось… – начала та, её голос был тихим и прерывистым.

Она сидела в кустах, стараясь не двигаться:

—Всё началось с того, что я… Я испачкала своё платье.

— Очень сильно испачкала.