Стефка Модар – Плата за любовь (страница 3)
Кольцо закатилось под соседний стол. Мужчина, сидевший там, указал на него глазами и, желая встать, чтобы отдать, посмотрел на меня.
Я отрицательно покачала головой.
Показала, что оно теперь абсолютно никому не нужно; отвернувшись, закрыла спиной вход в прошлое.
…Вздох…
***
…Дождь по-прежнему нещадно хлестал по лобовому стеклу, размывая огни фар проезжающих машин.
В салоне пахло прошлым.
Альбом лежал раскрытым на коленях, и с пожелтевшей страницы смотрел Анри. "Все хорошее так быстро заканчивается," – промелькнуло в голове. Взгляд упал на часы: 16:10. Сердце ёкнуло.
Выбравшись из машины и открыв капот, я сразу поняла, что поломка серьёзная.
Пронизывающий ветер и ледяные капли дождя мешали сосредоточиться. В голове крутилась какая-то классическая фраза, но какая именно, вспомнить не удавалось.
"Что делать?" – вопрос, повисший в промозглом воздухе без ответа. Оставалось только одно – ждать помощи на обочине трассы, ведущей во Внуково.
Чтобы отвлечься от неприятностей, я снова открыла альбом. На этот раз взгляд задержался на портрете, и из груди вырвалось тихое, полное боли: "Гений..."
Когда это было? Я заглянула под рисунок, где всегда ставила дату:
Да, именно тогда я искала искупления, пыталась замолить грехи за себя, за отца и за мать.
Мать, вечно порхающая в поисках любви, забывала о тех, кто любил её по-настоящему – об отце и о дочери.
Редкие звонки, оправдания занятостью на съёмках, которые были скорее мечтой, чем реальностью.
Это был её выбор, её жизнь. К тому же та пережила очередной развод.
…Отец жил в Питере, в скромной однокомнатной квартире, купленной на первые гонорары от продажи моих картин.
Тогда их называли гениальными, сейчас же они казались наивными, по-юношески чистыми.
Душа жаждала красок, глубины, насыщения.
Я искала свой стиль, и казалось, что постигаю суть бытия, понимая ход мыслей великих мастеров.
В том
Я тогда участвовала в экспедиции по восстановлению старинного храма.
В тишине древних стен монастыря, где время словно замирало, жил инок Павел Сорокин.
Его руки, искусно прикасаясь к вековым фрескам, возвращали им былую яркость и глубину.
Каждый мазок кисти был наполнен не только мастерством, но и искренней любовью, стремлением сохранить красоту для грядущих поколений.
В процессе реставрации, словно пробуждаясь от долгого сна, Павел открывал в себе новые грани своего "Я", ощущая себя частью чего-то большего.
Его жизнь была отмечена печатью тайны.
Несколько лет назад Павел появился в монастыре, потеряв память из-за удара молнии.
Лишь жгучий след в душе напоминал о том роковом дне.
Окружающие, видя его неустанное стремление оживить старинные образы, называли его "блаженным".
Павел же, с утра до вечера экспериментируя с красками, искал идеальные оттенки, чтобы его работа радовала глаз веками.
В тот период он трудился над иконостасом, вкладывая в него всю свою душу и талант.
Ему хотелось оставить после себя нечто уникальное, что опровергло бы слова завистников.
В глубине души он знал: он не блаженный, он – большой художник.
Наша экспедиционная группа в то время тоже работала над восстановлением фресок. Я, наблюдая за самоотверженностью Павла, за его полной отдачей высшей воле, чувствовала глубокое восхищение.
Мне хотелось быть такой же, как он.
Часто по ночам я слышала его молитвы, его страстное желание увидеть лик Божий, хотя бы на мгновение, чтобы запечатлеть его для людей, оставить память о Боге и о себе, художнике.
Павел, как никто другой из присутствующих мастеров, мечтал написать свою особенную икону.
Он обращался к Богу с просьбой о помощи, напоминая, что ему уже тридцать три года – возраст, когда время начинает подгонять.
Наступил период зрелости, когда Павел, уже много лет посвятивший мирной реставрации храма, обратился к Господу с горячей мольбой.
Он умолял не посрамить его перед людьми и просил разрешения расписать стены и своды купола.
Со всей страстью он утверждал: "Я –лучший художник!.." – и давал слово, что храм будет украшен росписями за самое кратчайшее время.
Единственным условием было – явление Господа, как знак благословения.
Видя его отчаяние, я не могла остаться в стороне.
Я помогала ему, давая уроки иконописи, порой жертвуя сном, чтобы быть рядом.
Вся наша группа по восстановлению храма была измотана, и я, и Павел не были исключением.
Через некоторое время Павлу приснился вещий сон. Он ясно и отчётливо увидел лик самого Господа.
Пробуждение было настолько сильным, что он в поту вскрикнул что-то бессмысленное, а затем, обессилев, потерял сознание.
Несколько дней он провёл в горячке, лишь изредка открывая глаза, не понимая, где находится и что с ним произошло.
Всё это время я не отходила от него ни на шаг, борясь с его слабостью, вырывая его из лап тьмы.
Наконец, Павел вернулся к реальности. Его прежние представления о Боге рассеялись, и он ощутил себя "новым человеком".
Им овладела непомерная сила, он был готов – вершить, творить, созидать.
Одним ранним утром Павел встал и отправился к настоятелю, чтобы рассказать о явлении и о приказе Господа – осветить храм Его Ликом.
Он говорил горячо, убедительно, настаивая на своём обещании расписать храм в самое кратчайшее время. Для всех это казалось нереальным бахвальством.
Однако уверенность Павла передалась настоятелю. Поверив ему, тот дал своё благословение.
Я, в свою очередь, заверила настоятеля, что буду помогать Павлу во всех его начинаниях, внутренне проникаясь его великой идеей – открыть для всех Лик Господний.
***
…Наступили жаркие летние дни, но они не стали помехой для Павла.
В своём рвении он писал образ за образом, видя перед собой лик Господа.
Он был ведом только им. Кисть ложилась мягко, словно ею водил сам Господь. Никаких исправлений, все давалось без дополнительных мазков.
Работа над росписью храма шла с невероятной скоростью, словно сама краска подчинялась воле художника. Не было сомнений, только уверенность в правильности пути.
Время пролетало незаметно, подстегиваемое осознанием того, что создаётся нечто вечное, что оставит память о Павле, как о творце.
Ни я, ни Павел не чувствовали усталости.
В тот момент, я ощущала себя рядом с великим мастером.