Стефани Вробель – Будет больно (страница 14)

За прошедший месяц я что только не предприняла, пытаясь избавиться от задир из драмкружка. Сначала я попробовала поговорить с ними лично. Потом прямо во время выступления подошла к микрофону и громко потребовала соблюдать тишину. Затем попросила о помощи учителя, который последил за порядком пару представлений, но не успевал ходить на каждое. Раз за разом одноклассники продолжали меня донимать. Наказания их не пугали – за них все равно вступалась мисс Кравиц. Наконец я решила, что не буду обращать на них внимания. Так они унимались быстрее всего – если к этим издевательствам три раза в неделю вообще можно было применить слово «быстро».

– Ты никому не нравишься! – крикнул Алан.

Я продолжила возиться с наручниками. Мне никак не удавалось с ними справиться. Обычно я выполняла фокус вдвое быстрее. Я чувствовала, как по мне ползают взгляды зрителей. Пульс отдавался в ушах. Я слишком громко дышала, у меня пересохло горло. Может, даже в зале слышно, как громко у меня стучит сердце.

Наконец я стянула с себя чертовы наручники и протянула их Гэбриелу, который подрастерял энтузиазм, когда фокус затянулся. Я попросила его повыше поднять наручники, чтобы зрители на них посмотрели, а потом проверить, что в них нет никаких скрытых пружин или потайных механизмов. Пока он изучал наручники, я потерла ноющие запястья. Во время фокуса я поранила левое. Из пореза выступила кровь (–2). Все это жалкое представление заслуживало больших жирных –10. Я бросила взгляд на Сэра. Он немного сполз вниз по креслу, как будто не хотел, чтобы кто-то узнал в нем моего отца.

Я указала на Гэбриела и произнесла в микрофон:

– Давайте проводим моего ассистента аплодисментами?

Зрители захлопали, на этот раз уже тише. Теперь уже все, кто сомневался, поняли, что насмешки не были частью программы или каким-то странным проявлением подросткового мазохизма. Я похлопала Гэбриела по плечу – тот широко улыбнулся мне и убежал со сцены. Когда он вернулся на место, младший брат с восторгом схватил его за локоть. Теперь они еще несколько недель будут снова и снова вспоминать это шоу.

– Это все на сегодня. – Я стерла кровь с запястья. – Я выступаю здесь каждый понедельник, среду и пятницу и раз в несколько недель добавляю новые фокусы, так что буду рада видеть всех вас снова. Спасибо!

Я низко поклонилась, чтобы кровь как следует прилила к голове и этим можно было объяснить мое покрасневшее лицо. Гости вежливо похлопали, а потом заторопились к выходу из зала, будто боялись заразиться от меня неудачливостью.

Я покосилась на задний ряд. Пусто. Они всегда уходили до последних аплодисментов, позволяя мне напоследок насладиться овациями без их подколок. Таким образом у меня оставалась надежда, благодаря которой я возвращалась на сцену через пару дней. Перевела взгляд на первый ряд. Мама хмурилась. Сэр сидел с каменным лицом. Занавес закрылся. Я задрожала и зажмурилась.

«Больнее, чем сейчас, уже точно не будет». Сэр постоянно говорил так, когда нам случалось удариться обо что-нибудь мизинчиком на ноге или прокусить губу. Свежая боль всегда самая худшая, но с каждой секундой она ослабевает. Мы мысленно повторяли себе сокращенную версию – «больнее не будет, больнее не будет» – и ждали, что боль вот-вот утихнет. Он был прав. Она проходила.

Я расправила плечи, спустилась со сцены и вышла в зал. Остальные сиденья уже опустели, но мои родители продолжали сидеть на месте.

– Спасибо, что пришли, – выдавила я.

Мама коротко похлопала меня по плечу, как будто боялась слишком открыто меня утешать:

– Ты отлично выступила. Господь направлял твою руку.

Сэр бросил на нее озадаченный взгляд и указал большим пальцем на сцену:

– Только не надо валить то, что там произошло, на какие-то высшие силы. – Он повернулся ко мне. – Значит, вот так твои представления обычно проходят?

Я слишком устала, чтобы прикидываться дурочкой:

– Ты про выкрики с заднего ряда? Это просто школьники из драмкружка. Они злятся, потому что все пришли на мое шоу вместо их премьеры. Они хотят, чтобы я перестала выступать, но я продолжаю, вот они и донимают меня.

Когда я пришла к директору с предложением показывать в школе «Земные чудеса», он согласился предоставить спортзал и назвал три даты на выбор для премьеры. Я, наверное, не стала бы выбирать ту же декабрьскую пятницу, на которую у драмкружка был назначен первый показ мюзикла «Пока, пташка», если бы в тот день их руководительница мисс Кравиц не назвала меня тупой на уроке физики при всех одноклассниках. Она уже не впервые принижала меня на занятиях, так что я не постеснялась занять ее священную премьерную пятницу. Откуда же я знала, что весь город и все ученики нашей школы предпочтут посмотреть на мои фокусы, а не на бездарную игру драмкружка? Обычно на их мюзиклах зал был забит до отказа, поэтому одноклассники возомнили себя великими актерами. Увидев, как мало народу пришло на этот раз, они вынуждены были взглянуть правде в глаза. И даже количество и энтузиазм субботних и воскресных зрителей – по выходным я не выступала – не смогли перекрыть их разочарование от премьеры. Их самолюбие было задето, и они жаждали крови.

Я надеялась, что после зимних каникул получится начать с чистого листа. Новый семестр, новая пьеса. В тот самый день, когда в драмкружке проходили прослушивания к свежей постановке «С собой не унесешь», директор вызвал меня к себе в кабинет. Он сказал, мол, мое шоу снискало такую популярность, что он хочет перенести его из спортзала в театральный зал. Мне предложили три раза в неделю выходить на настоящую сцену с занавесом и прожекторами вместо подмостков из скамеек. Я ушам своим не поверила. Задумалась ли я о том, что подобные перестановки заставят драмкружок менять расписание и переносить некоторые репетиции в другие помещения? В тот момент не задумалась, нет. Я пожала директору руку и осыпала его благодарностями. Я осознала, что натворила, только тогда, когда одноклассники заявились на мое следующее представление. Издевательства продолжились, но я не желала бежать обратно в спортзал, поджав хвост. Кто знает, когда мне еще выпадет шанс выступать на сцене? Если бы одноклассники вместо того, чтобы задирать меня, направили хоть часть этой энергии в мирное русло и научились хорошо играть, может, на их дурацкие спектакли тоже кто-нибудь ходил бы.

Сэр скрипнул зубами:

– Поехали домой.

Все пятнадцать минут до дома мы ехали молча. Я бы предпочла, чтобы отец уже заговорил и назвал наказание. Неведение было хуже всего. Наказанием он это не называл. Подобные задания подавались как «возможность заработать очки» – якобы все делалось ради моего благополучия, во имя самосовершенствования.

Я была уже достаточно взрослой, чтобы понимать – это не так. Но когда уже я смогу пойти ему наперекор? До университета оставалось три с половиной года. Я планировала уехать далеко-далеко, как Джек. Не в тот же университет, конечно. Куда-нибудь в противоположную сторону от западного побережья. Может, во Флориду. Я должна была выяснить, какой город находится дальше всего от нашего дома.

Мечтая о побеге, я старалась не думать о том, что придется оставить маму одну с Сэром. Джек это не помешало сбежать, так почему я должна сомневаться? У мамы когда-то был характер, да только он давно испарился. Однажды, когда Сэр уехал на работу на несколько дней, я спросила у мамы, почему она от него не уйдет. Мать вскрикнула, как будто от удара, и сказала, что принесла обет и что во всем есть промысел Божий. Когда я возразила, ответив, что ей достался какой-то плохой промысел, она возмутилась, мол, как я смею сомневаться в Его мудрости, и начала ругать за то, какая я нахалка и безбожница. В конце концов мать в гневе ушла в спальню, хлопнула дверью и заперлась на замок. Я никогда не видела ее такой злой ни до, ни после этого случая.

Мы втроем устало добрели до дома. В тот год на входной двери облупилась краска, но никто не озаботился тем, чтобы ее обновить. Я как можно медленнее разулась в прихожей; если бы сразу убежала в спальню, Сэр бы все равно позвал вниз, как только я устроилась бы поудобнее. Я покосилась на отца. Он уселся в свое любимое кресло и развернул газету. Неужели мне удастся пережить вечер без потерь? Я на цыпочках направилась к лестнице.

– Милая, – позвал он, как только я дошла до порога спальни.

Я вцепилась в дверной косяк и прониклась всей иронией своего положения: всю жизнь мечтала о собственной комнате, но теперь, когда Джек уехала, я больше всего на свете хотела, чтобы сестра была здесь. Без нее дом напоминал кладбище.

– Иду.

Внутри все сжалось от дурного предчувствия. Интересно, каково это – жить с нормальным отцом, чьи окрики заставляют закатывать глаза, а не широко распахивать их от страха? Я спустилась обратно. Сердце отзывалось громким стуком на каждый шаг. Что ему нужно? Я была слишком разбита, чтобы справиться с каким-то новым заданием. Я встала в полпятого утра, чтобы потренировать фокусы до занятия в бассейне (+1).

Остановилась перед его креслом. Обивка давно покрылась пятнами и протерлась. Он сложил пальцы домиком, как будто впервые решил меня рассмотреть, как будто нам не приходилось изо дня в день смотреть на некрасивые, злые лица друг друга.