Стефани Качиоппо – Там, где рождается любовь (страница 29)

Глава 11. Кораблекрушение

Как я раньше мог жить один, мое маленькое всё?

Без тебя мне не хватает уверенности в себе,

страсти к работе и жизнь не в радость.

Одним словом, без тебя моя жизнь не жизнь.

Мы с Джоном были настолько близки, насколько вообще могут быть близки двое людей. Мы полюбили друг друга, несмотря на разделяющий нас океан, нам не помешали различия в культуре, языке и возрасте, мы столкнулись с раком IV стадии и вместе победили его. Мы не только чувствовали, что наша любовь делает нас сильнее и умнее, но и получили массу подтверждений этому. И все же в какой-то момент я, похоже, стала слепо следовать за ней и считать ее суперспособностью, думая, что если мы просто будем любить достаточно сильно, то сможем пережить все, что угодно. Как ученый я должна была быть умнее.

В течение двух лет после постановки диагноза Джон столько раз чуть не умер, что я сбилась со счета. Такая близость смерти в какой-то степени сделала нас бесстрашными. Она помогла многое понять и научиться жить по-другому. То, что было важно и до болезни Джона (работа, спорт, семья и друзья), стало для нас жизненно необходимым, а менее значимые вещи (седина в волосах, ненастная погода, бесконечные пробки, количество лайков в социальных сетях) почти перестали иметь значение. Жизнь поменяла краски и стала ярче, листва была зеленее, чем когда-либо, а время вместе казалось слаще, потому что мы знали, что оно может закончиться в любой момент. Мы любили узнавать новое и обладали удивительной способностью смотреть на мир широко открытыми глазами независимо от того, что в нем происходило — хорошее или плохое, поэтому новая жизнь казалась нам очень интересной и иногда даже неземной. Во многом благодаря тому, что мы приблизились к краю, мы наслаждались жизнью. Возможно, именно потому, что я не жила в страхе перед тем, что могло случиться, я оказалась так не готова, когда это произошло.

Мне сложно писать эту главу. Это тяжело, потому что думать об этом — значит в какой-то степени переживать все заново. Когда я пишу эти слова, я не хочу оставлять их на странице. Не уверена, что хочу возвращаться в это время. И все же я не могу закончить свою историю и постичь истинную глубину любви, не рассказав, каково это — потерять ее.

Я мало что помню о той ночи, только осколки образов, которые я собрала воедино. Случившееся стало для меня большим потрясением, потому что незадолго до этого Джону стало лучше. Хотя рак вернулся и распространился на легкие, Джон продолжал бороться. После первой трилогии он был настолько слаб, что не мог поднять вешалку в шкафу, но он заставлял себя каждый день ходить в спортзал и восстанавливал свое тело по частям. Он делал силовые упражнения: сначала с весом пять фунтов (около 2 кг), затем десять (около 4 кг) и дошел до сорока (около 18 кг). К осени 2017 года он был готов к победному кругу. У него появился аппетит, к нему вернулась жажда исследований, он выглядел как никогда хорошо. Многие из тех, кто познакомился с ним в это время, даже не подозревали о его болезни. Он получил одну из самых ценных наград Чикагского университета — премию Феникса, а также медаль от Центра по контролю за заболеваниями в Вашингтоне, округ Колумбия, за свою работу, предупредившую мир об опасности одиночества. Благодаря Джону одиночество теперь считалось полномасштабной эпидемией.

Мы встретили Новый год, полные радости и надежд. Однако в первые несколько недель 2018 года медицинские показатели Джона из хороших стали плохими и продолжали ухудшаться. Из-за осложнений в результате лечения нам пришлось провести в больнице несколько недель. Однажды ночью его показатели упали настолько, что медсестры и врачи решили, что конец близок. Они сказали мне попрощаться, но к утру его показатели чудесным образом нормализовались. В феврале Джона выписали. Мы вернулись домой. Его состояние улучшалось, за исключением мучительного кашля. Друзья и соседи по очереди приносили нам еду и выгуливали нашу собаку, чтобы мы могли проводить время вместе, сосредоточиться на выздоровлении Джона и адаптироваться к новой нормальной жизни.

5 марта Джон прошел повторное амбулаторное лечение. Врачи сказали, что он «перевернул очередную страницу». Мы наслаждались этим моментом; помню, как Джон разговаривал по телефону с нашими друзьями, как он улыбался, рассказывая о хороших новостях. В ту ночь мы легли спать с чувством облегчения.

Но через два часа Джон начал кашлять сильнее, чем когда-либо. Казалось, он задыхался. И затем, в одно ужасное мгновение, он почувствовал, как что-то внутри оборвалось. Его рот наполнился кровью, и он мгновенно понял, что это конец. Перед тем как потерять сознание, он взглянул на меня и сказал: «Я люблю тебя».

Я набрала 911 и стала делать ему искусственное дыхание. Когда приехали парамедики, они несколько минут пытались реанимировать его, но потом прекратили.

— Прошу, — сказала я женщине-парамедику, — пожалуйста, попробуйте еще раз.

Его было уже не вернуть, но она попыталась еще раз ради меня. Когда она сообщила мне, что он умер, я отказывалась в это верить. Стоя на коленях, я слезно умоляла ее позволить мне попробовать еще раз. Парамедики переглянулись, и в полной тишине одна из них кивнула. Я снова попыталась сделать искусственное дыхание, пока в какой-то момент не поняла, что произошло. И тогда я начала кричать.

У меня был шок. Я не понимала, что имеют в виду парамедики, говоря, что заберут Джона. Но как только я начала осознавать происходящее, я сказала, что пойду с ним. Я не могла с ним расстаться. Мы вошли в лифт. Мы спустились на тридцать этажей вниз, как делали тысячи раз до этого. Но теперь это было в последний раз.

Когда двери лифта открылись, я пошла за Джоном, лежащим на носилках. Я чувствовала на себе взгляды охранников и швейцаров. Парамедики подкатили каталку с Джоном к ожидающей машине скорой помощи. Именно тогда у меня в голове мелькнула первая вспышка понимания, что наша жизнь, моя жизнь внезапно изменилась. Это ощущение, должно быть, активировало что-то в моей угловой извилине, потому что я испытала временное внетелесное ощущение и увидела эту сцену как будто сверху. Это было похоже на защитную реакцию — попытку разума слегка дистанцироваться от тела, отойти на некоторое безопасное расстояние от болезненной реальности.

И эта реальность преломлялась через слезы в глазах наших соседей, друзей и персонала в здании, которые заботились о нас. Я чувствовала своими зеркальными нейронами их страдания, коллективный горький вздох, от которого хотелось сжаться в клубок.

Мне было мучительно больно не только за Джона, но и за них. Мы были той самой парой, всегда вместе, всегда улыбались, а теперь нас больше не было. Это были единственные близкие мне люди в Чикаго. Несколько соседок поехали со мной в больничный морг. Когда мы говорили о дальнейших процедурах, я словно была где-то в другом месте. В какой-то момент я встала и сказала руководительнице похоронного бюро, что мне нужно снова увидеть Джона.

«Мы не советуем это делать», — сказала она мне и стала объяснять, как начинает меняться тело, как Джон перестает быть похожим на себя. Мне было все равно. Мне нужно было быть рядом с ним. Мне нужно было быть рядом с мужем. Меня привели в помещение, где он лежал. Я плакала и разговаривала с ним. Когда вошла директор и вежливо намекнула, что мне пора уходить, я наклонилась к Джону, поцеловала его и еще раз сказала, что люблю его.

Я чувствовала, что все это неправильно, что мы не должны быть там и нам нужно идти домой.

Мы с Джоном говорили обо всем, поэтому, конечно, мы обсуждали, что мне делать, если он умрет: что сказать нашим друзьям, коллегам, прессе, что мне делать с моей работой и нашим домом. Но мы никогда не говорили о похоронах. Я зациклилась на этой идее возвращения домой. Мы провели бы похороны у нас дома, среди наших вещей.

Во франко-итальянских семьях вроде моей проводить похороны дома не такая странная идея, как это может показаться в Америке. В итальянской деревне, откуда была родом моя бабушка, когда кто-то умирал, его оставляли дома в открытом гробу, а друзья и соседи приходили отдать дань уважения умершему. Члены семьи часто украшали дверь, сообщая таким образом жителям деревни трагичную новость, чтобы люди могли поучаствовать в погребальном процессе и предложить поддержку в трудную минуту. В моей семье вдовы в течение года носили черное: у нас был протокол, которому мы должны были следовать, — способ выразить свое горе. Мне была близка эта традиция, и, думаю, Джон тоже хотел бы этого. Но основная причина моего желания вернуть его домой заключалась в том, что на каком-то уровне я не хотела верить в то, что произошло. Часть меня отрицала это. Часть меня думала, что все это временно. Мне казалось, что я вот-вот нащупаю выключатель, который вернет нас в прежнюю жизнь. Может, Джона просто забрали на несколько ночей в больницу, чтобы провести какую-то новую процедуру, и, если я буду стойкой, сосредоточенной и терпеливой, он вернется.

К счастью, каждый день меня навещала моя лучшая подруга и соседка Фернанда, которая к тому же была клиническим психологом. Она знала, что в этот момент сильного кризиса все, что она может сделать для меня, это молча быть рядом, пока меня накрывает волной чувств. И каждый раз, когда я благодарила ее за это необычное одолжение, она отвечала: «Это не одолжение, это любовь». Мне также посчастливилось подружиться с несколькими ортодоксальными еврейками, которые жили в нашем доме. Несмотря на множество забот о своих больших и все увеличивающихся семьях, эти женщины редко куда-то спешили. Они всегда выглядели спокойными и доброжелательными, всегда были готовы поболтать, пошутить о нашей собаке, о своих детях, внуках или о погоде. Они слышали мои крики в ночь смерти Джона. Они сразу же бросились мне на помощь, и они знали, что делать. Они держали меня, пока я держала Джона за руку, не в силах отпустить его.