Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 8)

Отец попытался меня удержать. Я слышала, как он кричит:

– Подожди! Вернись! Остановись!

Но ноги двигались сами по себе, в голове было пусто, меня окружала осенняя прохлада. Сделав вдох, я превратилась в ночь. Я точно знала, что могу исчезнуть.

А потом я услышала его крик. Не крик, а какой‑то животный вой.

– МОЯ НОГА! МОЯ НОГА! Я ПОРЕЗАЛ НОГУ!

Отец выбежал из дома босиком.

Я пробежала полквартала, может быть, больше. Но очень скоро я стала бежать медленнее, а потом остановилась. Минуту я стояла на месте, вглядываясь вдаль. Мимо меня проезжали машины. В нашем квартале всегда пахло пустынной травой и горячим асфальтом. Вдоль улицы росли пальмы. Спускался фиолетовый закат. Скоро стемнеет. Куда мне идти?

Я все еще слышала слабые стоны отца. И вернулась. Отец обхватил ногу обеими руками и крепко ее сжимал. Дома я помогла ему подняться в ванную. Он рухнул на пол.

– Как много крови, – стонал он.

Я взяла «неоспорин» и велела ему отпустить ногу. Он сделал глубокий вдох и отпустил ступню. Я посмотрела. Порез был меньше, чем от перочинного ножика. Он чуть-чуть повредил кожу. Кровь вообще не шла. Я смотрела на отца и ждала. Я пыталась заставить его посмотреть на меня. Он не поднимал глаз. Я швырнула ему «неоспорин», убежала к себе и захлопнула дверь. У себя я взяла охотничий нож и недрогнувшей рукой полоснула себя по большому пальцу.

К середине года я видела отца не чаще трех раз в неделю. Все остальное время он проводил у своей девушки. Но «девушкой» ее не называл.

– Это моя подруга, – говорил он. – Это машина моего друга. Я присматриваю за детьми своей подруги.

Словно у него появился приятель, с которым он каждый вечер смотрит телевизор, ест попкорн – и у которого остается ночевать. Отец знал: я не хочу, чтобы он с кем‑то встречался. Я говорила ему, что мне слишком тяжело и я не справлюсь, если в моей жизни появится другая мать. И тогда он решил держать нас порознь и делить свою жизнь: половина моя, половина ее. Ему казалось, он получил все, что хотел. Я же снова чувствовала себя брошенной. Когда он начал исчезать из дома, я делала то же самое. Перестала есть и стала весить 43 килограмма. Впрочем, вскоре я смирилась с тем, что мы больше не противостоим миру вместе. Теперь осталась только я.

День, ставший началом конца, был очень солнечным. Мне было шестнадцать, я должна была идти в выпускной класс. Отец привез меня домой. Не помню, из-за чего мы поссорились, но поняла, что ситуация стала опасной, когда заметила его дикий взгляд. Он сильно вспотел. Мотор ревел все громче и громче.

– Не делай этого, – осторожно произнесла я, но отец лишь хохотал, все прибавляя и прибавляя скорость.

– Слишком поздно, слииииишком пооооздно, – пискляво пропел он.

Машина пронеслась мимо одного знака остановки. Мимо второго.

Я знала, что произошло. Впервые это случилось, когда мне было десять. Родители поссорились в ресторане, мама ушла и повела меня домой. Отец кинулся за нами с криком:

– ВЕРНИСЬ, ИЛИ Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Ярость так изменила его голос, что я почти его не узнавала. Глаза превратились в шарики для пинг-понга.

– Пойдем, – прошипела мама, таща меня в машину.

Я не успела захлопнуть дверь, как отец оказался за рулем и погнал – шестьдесят пять миль в час в школьной зоне.

– Мы умрем. Мы умрем. Я убью себя. И тебя я убью вместе с собой. Я не могу больше этого выносить, – твердил он каким‑то чужим голосом.

Наигранность ситуации меня странным образом раздражала – словно он позаимствовал голос у кого‑то из кино.

– Пожалуйста, папочка! – заплакала я, но он зарычал, чтобы я заткнулась.

Машина вырулила на встречную полосу. Сигналы соседних машин знаменовали мою смерть. Но в последнюю минуту отец справился с управлением и вернулся в свою полосу. А потом принялся давить на педали – левая, правая, левая, правая, стоп, вперед. Голова у меня моталась из стороны в сторону.

Мысленно я обращалась сразу ко всем: к Аллаху, Будде, Иисусу. Я просила у Иисуса прощения за то, что давила велосипедом собак, но ведь это была всего одна-единственная собака, ты же понимаешь, Иисус? Я крепко сцепила руки. Может быть, если машина перевернется, я смогу оттолкнуться от потолка и защитить голову. Нет, постойте-ка, разве не говорят, что младенцы не погибают, упав с высоты, потому что они полностью расслаблены? Может быть, и мне нужно расслабиться? Или выпрыгнуть из машины? Или закричать? Разве смерть – это не проблема, которую тоже можно решить?

Мы добрались до дома живыми, но я на всю жизнь запомнила это выражение на лице отца и его странный голос. И вот теперь я увидела это снова – после развода.

После ухода мамы отец ни разу меня не ударил, но он был настоящим автомобильным террористом. Когда мы ссорились в машине, он покрывался потом, его начинало трясти, дыхание учащалось настолько, что запотевали стекла. А потом он сбивал дорожные знаки, тормозил так резко, что ремень безопасности меня чуть ни душил, ездил по самому краю обрывов, при этом хохоча, как маньяк.

– Настало время нам обоим умереть, – напевал он, улыбаясь. – Я хочу покончить со всем, потому что устал от этой жизни, а ты – чертова стерва, так что тебе туда и дорога.

Он десятки раз чуть было не убивал нас. Каждый раз я умоляла, рыдала и просила ехать осторожнее. Я придумывала массу причин, по которым нам просто необходимо остаться в живых. Но аварии все же случались. Сначала изредка. Потом каждые два месяца. Потом еще чаще.

Но в тот прекрасный летний день я не стала ни молиться, ни впадать в панику. Хотя сердце у меня отчаянно колотилось, я ощущала странное спокойствие. Я спокойно держалась за ручку двери и ждала.

На светофоре отцу пришлось остановиться – там уже стояло несколько машин. Он затормозил очень резко, нас обоих швырнуло вперед. Вот она, безопасность. Я распахнула дверцу, отстегнула ремень и выскочила из машины. Отец поехал дальше.

Я оказалась в совершенно незнакомом месте. Вокруг меня были лишь холмы, поросшие травой, выжженные солнцем предгорья Сан-Хосе. Я медленно побрела к нашему новому дому – отец купил его недавно. Возвращаться мне пришлось в гору. Солнце нещадно палило голову, но меня трясло. Я пыталась припомнить, сколько раз мне приходилось умолять отца, чтобы остаться в живых, но мне не удавалось. Сколько еще времени удача будет на моей стороне? Сколько осталось до того момента, когда отец рванет на красный свет или когда нас протаранит грузовик?

Я плелась домой очень медленно, не зная, что ждет меня впереди. От запахов травы у меня потекло из носа. На обочине в кювете я увидела небольшую магазинную тележку – здорово! Я вытащила ее и покатила домой.

Дойдя до дома, я открыла боковую деревянную калитку и вкатила тележку в коридор. И вот тогда я увидела груду инструментов – никогда не замечала их раньше. Прежний хозяин оставил их в тачке рядом с поленницей. Инструменты были старые и ржавые. Вилы. Лопата. Топор.

Отличная находка. Топор сразу даст понять, что у меня на уме. Если отец все еще не в себе, мне будет чем его отпугнуть. Я взялась за топорище и проскользнула в дом через черный ход. Отец спал перед работающим телевизором. Мне удалось осторожно пробраться в свою комнату.

День постепенно сменился ночью. Я была слишком напугана, чтобы спуститься на кухню и поискать что‑нибудь в холодильнике. Впрочем, там наверняка ничего и нет. Поэтому я не ела. Не плакала. Я сидела на кровати и злилась. У меня кружилась голова.

Я уже не раз смотрела в лицо смерти, так что это чувство было мне хорошо знакомо. В какой‑то момент твое тело охватывает дикая, животная паника, которая перерастает в спокойное предчувствие. Принимаешь свой конец. Теряешь надежду. А с надеждой теряешь и рассудок.

Вот в таком состоянии я оказалась в комнате отца посреди ночи. Я стояла над его кроватью, смотрела, как он спит, изучала его приоткрытый рот, спокойное лицо. А потом занесла топор над головой, готовая опустить его на лысеющий череп отца. И тут я закричала.

Отец подскочил на кровати, с трудом сконцентрировался на мне. Он увидел топор, осознал свое жалкое положение и завопил от ужаса. Стыдно признаться, но угрожать ему было… приятно. Я ощущала свою власть. Свой контроль. Отец съежился на постели, а я впервые в жизни не испытывала страха.

– Нравится? – спокойно спросила я ледяным тоном серийного убийцы, который был мне так хорошо знаком и оставлял восхитительное ощущение во рту. – Каково это – быть на другом месте? Быть на грани смерти? Каково это, чувствовать, что кто‑то хочет убить тебя?

Отец захныкал.

– ОТВЕЧАЙ! – заорала я.

– П-п-п-плохо! Это плохо!

Подбородок у него дрожал. «Как драматично! – подумала я. – Я справляюсь с тем же с большим достоинством!»

– Я в любую секунду могу опустить топор тебе на голову. И я вскрою твой чертов череп! Раскрошу его – и мозги брызнут из твоей головы! И я увижу, как твои глаза закатятся под кровать! Нравится?! Хочешь, чтобы я это сделала?!

– Н-н-н-н…

– ХОЧЕШЬ?!

– Нет! Нет!

– Хорошо, тогда давай проясним одну вещь. Ты никогда больше не станешь угрожать моей жизни. НИКОГДА! Ты понял меня?

– Да.

– Я СКАЗАЛА. ТЫ. ПОНЯЛ. МЕНЯ?!

– Да!

– Ты никогда не будешь меня хватать. Никогда не будешь трогать. Никогда больше не превысишь скорость. Ты будешь ездить правильно. Ты никогда больше не станешь использовать машину, чтобы наказать меня. Ты хоть представляешь, что сделала со мной жизнь в постоянном страхе смерти?! Это превратило меня в настоящего монстра – и ты в этом убедился. Все это произошло, потому что ты сделал это со мной.