Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 7)

– Ты не меняла лоток с моего отъезда? – завизжала она. – Посмотри только! Здесь полно дерьма! Все должна делать я?! Да что ты за тварь такая!

Она потащила меня на кухню, схватила палочки и ударила меня. Когда она занесла руку снова, я сказала:

– Перестань меня бить – или я не стану жить с тобой.

Мама замерла. Впервые в жизни баланс сил между нами изменился. Неожиданно я отказалась раскачиваться в ее темпе, соскочила с качелей, оставив ее в одиночестве. Мама выскочила из дома, а я поняла, что решение уже принято. В моей душе что‑то закрылось, и маме больше никогда этого не открыть. Отец мой тоже не был ангелом, но я была ему нужна. Он поклялся, что никогда больше меня не ударит, и я ему верила. А маме будет прекрасно и без нас. Выбор был очевиден.

Через пару недель мама снова вернулась и позвала меня на кухню.

– Стефи, – заявила она. – Я нашла нового мужа. У него большой дом. Если поедешь со мной, тебя ждет хорошая жизнь. С кем ты хочешь остаться? Со мной или с отцом?

Я равнодушно посмотрела на нее.

– Я хочу остаться с папой.

– Ты об этом пожалеешь, – ответила она.

Это были последние слова, сказанные мне матерью.

Когда мама нас бросила, отец много времени проводил, лежа на полу. Я помогала ему, вела в постель, а утром уговаривала проснуться. Двигался отец вяло, плечи у него поникли. Я показывала ему часы и твердила, что опоздаю в школу, если он не поторопится. Я пыталась отвлекать его фильмами, покупками, походом на «Властелина колец». Но он постоянно твердил:

– Я впустую потратил жизнь!

И в глазах его появлялись слезы.

– Нет, папа, это не так! – говорила я, брав его за руку. – Ты многого добился! Ты живешь в Америке! Ты добился успеха! У тебя есть я!

– Мне не следовало жениться на ней! О чем я только думал? Почему? Почему? Она наверняка лесбиянка! И, видимо, изменяла мне все время!

– Ты же ее совсем не любил. И постоянно твердил, что бросишь.

– Но я никогда не сделал бы этого. Ведь мы китайцы – в нашей семье никто не разводился. Я единственный… Какой позор!

– Папа, подумай: ты еще не стар. Ты очень умный и веселый. А этот брак не приносил тебе счастья. Она была такой скучной! А теперь ты станешь классным! Пошли за покупками! – сказала я, хватая отца за руку.

Я заставила его поехать в торговый центр и привела в отдел с гавайскими рубашками. Он нерешительно бродил между рядами с рубашками с попугаями и пальмовыми листьями. Я захлопала в ладоши:

– Посмотри, какой ты молодой! Так гораздо лучше!

Отец рассмеялся и вытащил кредитку.

Так мы прожили вместе два года. Нам пришлось продать дом и переехать в небольшую квартирку, поэтому мы избавились от всего, что напоминало нам о матери, – оказалось, что это почти все, что у нас было. Исчезло все: ее керамические фигурки, семейные альбомы, пианино, ротанговая мебель, батики в рамках, тиковые сундуки и постельное белье, книжки «Волшебный школьный автобус». В новую квартиру я выбрала кожаный диван, хромированные светильники и керамические кружки для кофе. Получилось логово четырнадцатилетнего холостяка – впрочем, по сути, так и было.

Мы придумали отцу новый абсурдный адрес электронной почты, и он согласился без вопросов. Я улаживала его конфликты с друзьями и родственниками, давала советы по работе. Иногда даже ходила с ним и его приятелями в бары, где они делали на меня ставки: сколько может выпить пятнадцатилетняя девочка, прежде чем опьянеет. До развода отец звал меня детским именем Нои-Нои – уменьшительно-ласкательное от «девочка». После развода он это имя забыл. Я больше не была девочкой. Я стала его опекуном.

Но это было не так уж и плохо. В определенном смысле такая жизнь стала для меня облегчением. Впервые в жизни никто не строил мою жизнь по минутам, никто пристально не следил за эффективностью нашей жизни, не учил хорошим манерам. Мы наслаждались новообретенной свободой, как парочка безответственных первокурсников. Допоздна смотрели фильмы для взрослых. Я забросила все внеклассные занятия, стала пропускать уроки, начала носить ошейники и мини-юбки. Я превратилась в маленькую, грязную пиратку, смело выплескивающую все то, что так долго копилось в моей душе. И перестала верить в Бога. На руках у меня появились пентаграммы. Послушание и добродетель не принесли мне ничего хорошего, кроме распавшейся семьи. Похоже, нужно действовать иначе.

Отец тоже почувствовал себя подростком. Он пытался убедить меня, что всегда был моим верным приятелем, заколдованной лягушкой, которая снова превратилась в прекрасного принца.

Я заставляла отца возить меня в художественные галереи и книжные магазины Сан-Франциско, чтобы мы не отрывались от культуры. Он возил меня в Хейт-Эшбери и сопровождал по магазинам, где я охала и ахала, любуясь восхитительными витринами. Он рассказывал мне обо всех подружках, на которых ему следовало жениться. Он рассказывал, как в колледже курил травку с приятелем по имени Вулкан. Раньше мы всегда слушали радиостанцию по выбору мамы, но теперь врубали на полную громкость Pink Floyd и подпевали во все горло: «Hey! Teacher! Leave them kids alone!» («Эй, учитель, оставь детишек в покое!»)

Сама не знаю почему, но я стала называть отца не «папой», а «Пуп Дог». Когда я кричала: «Пуп Дог!», а он отвечал: «Что?!», мои школьные друзья просто визжали от радости.

Лучшим временем были ужины. Отец готовить не умел, поэтому мы всегда ели где‑нибудь, но не дома. И вот за какой‑нибудь кесадильей кто‑то из нас начинал. Мы никогда не говорили «мама». Никогда не называли ее по имени. Просто говорили: «Она».

– Она никогда не позволила бы мне есть такое, потому что считала, что здесь слишком много жира и соли. Это ее вечно тошнило, и она навязывала свой вкус всем остальным, – говорил отец.

– Вот стерва, – произносила я слишком громко, и на нас все оборачивались, но нам не было до этого дела. – Помнишь, сколько раз она оставляла меня без ужина, потому что я не хотела есть ее салат?

– Прости, я не помню, – сокрушался отец. – Ужасная женщина!

– Настоящая шлюха! МЕРЗКАЯ шлюха! Я рассказывала тебе, как она целый час колотила меня палочками, потому что я не хотела есть брокколи в супе?

– Если бы я знал! Мне следовало давным-давно ее бросить, – бормотал он.

Я знала, что это ложь, но меня она устраивала.

Я быстро поняла, что лучшее лекарство от тоски – ненависть. Это было единственное безопасное чувство. От ненависти не плачешь в школе. Она не делает тебя уязвимой. Ненависть эффективна. Это не слабость. Это чистая сила.

Когда на меня в школе кто‑то налетал, я тут же давала сдачи. Одна девица посматривала на меня с неприязнью, и я знала, что она распускает обо мне грязные слухи, поэтому я назвала ее шлюхой. Она плюнула мне в волосы, а я подкралась к ней, когда она стояла на склоне холма, и попыталась врезать ей теннисной ракеткой, чтобы она покатилась вниз (к счастью, мне это не удалось). Hа другую девчонку я опрокинула банку с краской. Один парень в математическом классе назвал меня «сучка-гот». На что я повернулась и сказала: «Я не гот» и врезала ему по роже. Мой одноклассник вместо «Anno Domini» написал «Ab Dominal». Я высмеяла его, назвала чертовым тупицей. Интересно, почему со мной никто не хотел дружить? Впрочем, черт с ними со всеми.

Вскоре в школе меня стали бояться. Обо мне ходили слухи. Меня называли наркодилером. Наркоманкой. Ведьмой, которая режет цыплят на заднем дворе. Шлюхой, которая спит со всеми подряд. Все это было неправдой, но кого в школе заботит правда?

С анонимного одноразового аккаунта меня в чате назвали «злобной, надоедливой психопаткой». В ответ я написала: «Что значит «надоедливая»? Ты хоть смысл этого слова знаешь?» Но мне ответили лишь: «Бугага ты смешная, сучка» – и тут же отключились. Я перестала убеждать окружающих в своей нормальности, а стала настоящим фриком, полностью погруженным в собственную ярость.

Дела у отца обстояли не лучше. У него и раньше было немного друзей, но и они предпочитали с ним не общаться, потому что тот постоянно жаловался на свою бывшую жену-стерву.

Вскоре мы с отцом остались одни во всем мире, и у нашей кипящей ненависти не осталось выхода – мы направили ее друг на друга.

Глава 5

Когда отец впервые сказал, что я точно такая же, как моя мать, то откупорил бутылку с ненавистью, которую хранил все это время. Прошло всего два месяца с ее ухода. Иногда мне казалось, что я слышу, как она выкрикивает мое имя. Я вскакивала во время обеда и выбегала на школьный двор, в панике оглядываясь, – мне было страшно, что она придет за мной.

Подобного обвинения со стороны отца я терпеть не хотела.

– Убирайся к черту! – заорала я. – Я не такая, как она. Ты знаешь, что она со мной делала. Знаешь, что она делала с нами. Она всю жизнь меня мучила, а ты никогда не защищал меня, а теперь смеешь… ты СМЕЕШЬ сравнивать меня с ней! Кто теперь будет заботиться о твоей жалкой чертовой заднице?!

– Ого, – ответил отец. – Теперь я понимаю, почему мать тебя ненавидит. Понимаю, почему она ушла.

– Что ж, если ты меня не хочешь, отлично! – буквально выплюнула я и убежала.

Сунула ноги в кроссовки, распахнула дверь и сбежала. Я не думала, что у меня нет денег, еды, одежды. С этим я разберусь. Найду себе место, найду кого‑нибудь. Я ребенок. Люди заботятся о детях. Они должны. Я просто переставляла ноги – я знала, как это делать.