Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 10)

В то время почерк у меня был более детским, чем сейчас. Письмо было написано на листке из блокнота с водяным знаком черепа. Я писала себе: «Ты получила аттестат. Тебя принимает мир. Мир, в котором есть кондиционеры для белья, группа System of A Down, террористические акты. Наверняка ты не думала обо всем этом в прошлом году (или вчера, неважно). Что ж, теперь ты взрослая, кем бы ты ни стала – ты стала лучше, умнее, стала более… ммм… зрелым (ха-ха) человеком, чем я сегодня. За эти четыре года ты прошла большой путь. И я, как бы то ни было, горжусь тобой».

И вот тут я заплакала. Неважно, гордятся ли мной родители. Я гордилась собой – и это было самое главное. Потому что именно я сделала это. Я справилась, я дошла до этого момента – и мне пришлось немало потрудиться.

Глава 7

Достижения были для меня главным. Они несли утешение. В колледже я стала редактором юмористической газеты, фрилансером и стажером крупных журналов – а ведь мне еще не было девятнадцати! Уже на первом курсе я вела семинары, посвященные гендерным проблемам и религии. Окончила обучение я за два с половиной года, причем с отличием. Я так торопилась, потому что хотела быстрее стать настоящим журналистом. К чему изучать теорию литературы, если я уже знаю, чего хочу, и обладаю всеми необходимыми навыками?

Но была еще одна причина – никто не хотел и дальше держать меня в кампусе.

Я многому научилась: правильно брать интервью и структурировать свои статьи, многое узнала о политике и людях. Но я так и не научилась быть доброй.

В университете я жила, как девушка, которая только что спаслась от виселицы. Я собирала все стаканы с пивом и воровала пакеты куриных наггетсов в столовой. Если я хотела сесть в центре аудитории, но кто‑то мешал мне пройти, я не пыталась осторожно пробраться по проходу – я просто вскакивала на столы и добиралась до выбранного места поверху. Стараясь стать самым популярным автором юмористической газеты, я совершала множество поразительно глупых и даже оскорбительных поступков. Для одной статьи я надела боди телесного цвета, маркером нарисовала на нем соски и лобок, объявила себя воинствующей феминисткой и пробежалась по кампусу, пытаясь получить что‑то бесплатно в разнообразных кафе в качестве компенсации за века патриархального угнетения женщин. Когда меня выгоняли из книжного магазина, заявив, что феминизм не дает мне права бесплатно брать шоколадные батончики, я завопила:

– Добрая женщина, очнись! Это не просто батончик! Это фаллический символ мужского доминирования!

И убежала.

Вместе со смелостью рос мой гнев. В колледже я впервые столкнулась с реальным женоненавистничеством и расизмом, и это сильно на меня повлияло. Как‑то на вечеринке белый парень спросил у меня, действительно ли у азиаток какие‑то особые вагины. Другой посоветовал мне не прикрывать рот, когда я смеюсь, потому что это делает меня похожей на пассивную японскую школьницу. Когда еще один парень полапал меня за задницу во время игры в софтбол, я схватила металлическую биту и погналась за ним, крича, что сейчас разобью ему голову. Товарищам по команде с трудом удалось меня успокоить. Я злилась, безумно злилась на ужасный мир, который меня окружал. И многим причиняла боль. Я твердила себе, что жить можно только так – иначе не защитишься от мира. Я твердила себе: «Я не девушка! Я – меч!»

Один из самых постыдных поступков я совершила, когда моей лучшей подруге в колледже поставили диагноз – рак яичников. Рак. Ей не исполнилось еще и двадцати одного года.

Мы с ней были сообщниками. Вместе писали колонку о сексе, хотя ни одна из нас о сексе и представления не имела. («Стесняешься квифинга? В следующий раз положи у кровати зонтик и при каждом таком звуке раскрывай его – тогда твой парень ничего не заметит!») Мы вместе ходили по магазинам, в спортзал. Вместе ходили по барам, хотя по возрасту еще не могли этого делать, и прятались под столами, когда начиналась проверка документов. В караоке мы распевали песни, подражая любимым певицам: когда мы заканчивали Freebird, она подбрасывала меня в воздух, а я хлопала руками, как крыльями. Но когда ей по-настоящему понадобилась дружеская поддержка, я бросила ее в одиночестве.

Я должна была быть рядом с ней, когда ей поставили диагноз. Варить ей суп и спрашивать о самочувствии по сто раз в день. Должна была вытаскивать ее на прогулки и воровать для нее красивые туфли. Находиться рядом, чтобы она могла поговорить о своих страхах. Должна была посвятить ей все свое время. Я должна была слушать ее. А я приходила к ней, валилась на диван и рассуждала о своем неожиданном открытии: расизм – это плохо. А в это время она сокрушалась из-за выпадающих волос. В это ужасное время я грузила ее своими разочарованиями, вместо того, чтобы хоть как‑то смягчить ее боль.

Через несколько месяцев, когда у нее началась ремиссия, ее бойфренд пришел ко мне:

– Мне жаль это говорить, но она больше не хочет общаться с тобой.

Я была поражена. Не понимала, почему это произошло. И разрыдалась:

– Но я же люблю ее! Что я сделала не так? Как мне теперь быть?!

– Она считает несправедливым требовать, чтобы ты изменилась, потому что ты такая, какая есть. Просто будет лучше, если ты будешь самой собой в другом месте, – сказал он.

Они оба удалили меня из друзей в социальных сетях. Когда я позже заглянула на ее страничку, то увидела нашу с ней фотографию, сделанную в фотобудке. Под ней она написала: «Я прохожу курс химиотерапии, но настоящий рак сидит рядом со мной на этой фотографии».

«Вот стерва», – подумала я тогда. В этом жестоком мире никому нельзя доверять!

Неудивительно, что к концу первого курса в колледже у меня было больше врагов, чем друзей. Меня постоянно бросали, и жизнь моя превращалась в заезженную пластинку – я крутилась на одном месте, ничего не менялось: я вечно смотрела в спину тем, кто уходил от меня.

Выхода найти я не могла, поэтому снова стала пить снотворное, а потом переключилась на виски – бутылку я держала в изножье кровати. А утром я добавляла в свой график еще пять пунктов, чтобы быть занятой весь день без остатка.

Прошло два года, прежде чем я поняла, почему это происходит. Как‑то ночью, лежа без сна в маленькой квартирке в Сан-Франциско, куда я переехала после окончания колледжа, я подумала, что, возможно, проблема вовсе не в ком‑то другом – не в предательской от природы человеческой натуре. Может, проблема во мне.

Мне только что исполнилось двадцать два, и мы с друзьями отправились повеселиться в караоке. Один парень начал приставать ко мне, и я недвусмысленно послала его по известному адресу. Он тут же предъявил мне свой значок:

– Ты думаешь, с полицейским можно так разговаривать?

Начался хаос, слезы… Друзьям пришлось держать меня за руки, чтобы меня не арестовали. Гнев снова стал источником моих проблем. Была ли это моя вина? Заслужил ли коп грубости с моей стороны? Задавать такие вопросы бессмысленно. Важно лишь одно: я видела, как друзья поджимают губы и закатывают глаза – почему вечера вместе со мной всегда заканчиваются катастрофой?

Только когда почти все было разрушено, я поняла, что сама сделала это с собой – и сделала из-за того, что произошло со мной раньше. Мой гнев был отражением двух людей, которые разрушили свою жизнь из-за собственного гнева. Я понимала, что уже превратилась в морального урода. Если продолжать в том же духе, я превращусь в собственных родителей.

Но как же остановиться, если гнев и есть моя движущая сила? Он давал мне силы жить. Гнев защищал меня. Не почувствую ли я, избавившись от него, тоску и обнаженность?

В конце концов я решила пройти путь очищения. Единственным, что могло вытащить меня из этого цикла, было абсолютное прощение. Я начала одного за другим вспоминать тех, кого ненавидела, и убеждать себя, что я просто не знаю всех обстоятельств их жизни. Я пыталась увидеть ситуации с их точек зрения. И желала им только добра.

Как‑то раз я была в такерии, и передо мной вырос пьяный парень, потребовал еды, а потом, не обращая на меня внимания, побрел прочь. Мне безумно хотелось закричать, назвать его жалким, лысым, наглым оборванцем. Казалось, если я этого не сделаю, то почувствую себя так, словно оставила комочек риса на дне миски или сбежала, не оплатив счет. Это было бы незаконченным делом, отказом от восстановления справедливости. И все же… Чего я добилась бы своим криком? Я взяла себя в руки и промолчала. Я изо всех сил старалась стать нормальной.

На пути к всепрощению я даже позвонила отцу и попросила его пригласить меня на ужин в Сан-Франциско. Я изо всех сил старалась быть терпеливой и внимательной. Я слушала, как он рассказывал мне о своих новых находках – он стал риелтором, и порой находил нечто весьма интересное: письмо, подписанное Франклином Рузвельтом, или шикарный персидский ковер. Я пыталась рассказать о своих достижениях и не стала расстраиваться, когда он, как обычно, не захотел меня слушать.

Через несколько месяцев после того, как я решила контролировать свой гнев, начались мои сессии с Самантой, психотерапевтом, которой постепенно удалось научить меня основам здоровой коммуникации. Она учила меня больше слушать, чем кричать, и высказываться спокойным, уверенным тоном. Вооружившись ее приемами, я принялась подавлять свой гнев, как разминают и раскатывают ком теста. После пары сотен тренировок такое поведение стало привычным – мой взгляд мог расфокусироваться, голос стихал, и я парила где‑то под потолком, вдалеке от конфликта. Я научилась отключаться.