Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 12)

Я искала у парней поддержку и спрашивала, можно ли мне прийти, хотя мы виделись лишь вчера. А потом я начинала думать, что превращаюсь в назойливую прилипалу, и отталкивала их. Исчезала на несколько дней, и, возвращаясь, обижалась, что они меня бросили.

Мужчины неизбежно уставали от таких игр. Они вздыхали и говорили: «Я уже миллион раз говорил, что люблю тебя, что ты красивая. Ну зачем тебе нужно, чтобы я говорил это снова?» Я просила прощения, говорила, что это связано с моим воспитанием, и они мгновенно тушевались. Один из них указал мне на плакат с разноцветными буквами, который я повесила в своей комнате: «И ЭТО ТОЖЕ ПРОЙДЕТ». Он удивлялся, что произошло со мной, моей силой и оптимизмом.

Я позволила ему поверить, что все это у меня есть. Разве я не говорила с самого начала, что способна все преодолеть? А стоило мне почувствовать, что мужчина отдаляется, я тут же его бросала, чтобы решение оставалось за мной, чтобы инициатором разрыва была именно я. Но потом, когда мужчина говорил, что уходит навсегда, мне становилось стыдно и я начинала умолять его остаться.

Один мой парень любил киберпанк и постапокалиптические романы. (В Сан-Франциско все любят научную фантастику, и детское увлечение подобными книгами превратило меня в девушку из антиутопии.) Мы с ним делились своими историями, закупали продукты, которые помогут нам выжить после апокалипсиса, и фотографировались в защитной форме с мачете на фоне экзотических конструкций Олбани-Балб. Я побрила половину головы, потому что он сказал, что это будет классно. Мы были вместе меньше года, когда он впервые взял меня на стрельбище, где я с удовольствием обнаружила в себе талант стрелка. Все мои пули аккуратно легли в голову бумажной фигуры. Через неделю парень меня бросил. Он сказал, что я его пугаю: однажды я могу проснуться и точно так же всадить пулю ему в голову.

Я была просто раздавлена. Три месяца я питалась исключительно виски Jameson и кукурузными хлопьями – одна коробка на все это время. Мне хватало всего чуть-чуть, после чего меня начинало тошнить. Я так похудела, что ребра мои стали напоминать стремянку, а позвонки грозили прорвать кожу на спине.

«Я же думала, что решила эту проблему, – целыми днями твердила я себе. – Думала, что стала хорошей девочкой!» Я судорожно рылась в воспоминаниях, пытаясь понять, как, несмотря на все мои усилия, моя ужасная гнилая суть сумела прорвать укрепления и выйти наружу. Я вспоминала каждое сказанное мной слово, каждый поступок. Как же это произошло?

Ужас нарастал очень быстро, грозя поглотить всю меня. Он вышибал из меня дух, когда я возвращалась домой с работы. Мне приходилось сворачивать в темные переулки и прислоняться к влажным стенам, судорожно дыша и терзаясь чувством горя и страха.

Но я справилась с этим. Точно так же, как справлялась с любой волной ужаса. По пятницам я оставалась на работе до полуночи, а в воскресенье приходила в офис в семь утра. Я вызывалась работать в Рождество и Новый год. Иногда я работала, а по щекам моим текли слезы, и я с трудом разбирала слова на экране монитора. Я пила одну банку диетической «колы» за другой, бежала в корейскую закусочную – на день мне хватало всего пары роллов, – а потом продолжала работать. Я проверяла электронную почту, слушала собственные плейлисты, а потом писала всем своим знакомым, чтобы найти себе очередную вечеринку. Я твердила себе, что все в порядке, у меня прекрасная жизнь, я вовсе не грущу. Я рассылала письма и хлестала виски, чтобы хотя бы в два часа ночи кое‑как заснуть. В изножье моей кровати рядами выстраивались пустые бутылки. Я выжимала собственное тело, как полотенце, вцепляясь в оба конца покрасневшими от напряжение кулаками и зубами. «Все в порядке, все в порядке, все в порядке», – твердила я себе. Как‑нибудь я проснусь утром и обнаружу на своей полке новую награду, новое достижение, о котором я и мечтать не могла. И вот тогда‑то, наконец, все действительно будет в порядке. В идеальном порядке. На один день. А может быть, на час. А потом щупальца ужаса снова проникнут в поле моего зрения. И придется все начинать сначала.

Глава 9

Так мне удавалось убедить себя, что ужас идет мне на пользу. Ужас стал главной движущей силой моей яростной рабочей этики. Из-за него в 2014 году я получила работу мечты в шоу «Эта американская жизнь» – главном радио-шоу страны, имеющем несколько миллионов верных слушателей, увенчанном множеством престижных премий, популярном настолько, что его пародировали в «В субботу вечером» и «Портландии». С того момента, как я запустила свой подкаст, прошло всего четыре года. Получив работу, я завизжала от радости, закатила бурную вечеринку и отправилась в Нью-Йорк, чтобы стать суперзвездой национального радио.

Поначалу жить в Нью-Йорке было нелегко. У меня не было ни теплой куртки, ни теплых носков. Я не умела видеть ледяные пятна на тротуарах и не раз падала, поскользнувшись. В двадцать шесть лет я была самой молодой почти во всех кругах, где мне приходилось вращаться. И, что самое удивительное, оказалась не самым усердным работником офиса. Я просто не понимала, как жителям Нью-Йорка удается оставаться в живых. Они работали целыми днями, а после работы отправлялись выпить и повеселиться. Домой они возвращались под утро, а спустя пару часов поднимались и шли на работу. В любом баре первым вопросом был: «Чем занимаетесь?» Людям не было до тебя дела, пока ты не говорил, что добился успеха. Обычная нормальность их не интересовала. У каждого была работа, подработки и круг общения. Все носили дорогущие черные мешковатые платья и геометрические украшения. В этом мире я не была какой‑то особенной. И насытить ужас стало еще труднее.

На новой работе я занималась всем понемногу. Разрабатывала сюжеты, помогала организовывать шоу, писала сценарии и читала их, редактировала чужие сюжеты и занималась работой звукооператора. В первый месяц я сделала отличный сюжет, и мне сказали, что я превосходно подобрала к нему музыку. Этим умением я особенно гордилась. Я подбирала музыку для сотен программ на прежнем месте, где меня ценили за скорость и музыкальный вкус.

Но потом у меня появился другой начальник. Он прослушал не более пяти секунд моего очередного сюжета и рявкнул:

– Слышишь?!

Он прокрутил пленку еще раз и снова спросил:

– Слышишь, что эта пленка заканчивается слишком рано? На две десятых секунды раньше, чем требуется. Слышишь?

Он еще раз прокрутил запись.

– Похоже… Хорошо, я все исправлю. Извините, – пробормотала я.

– Похоже? Ты не слышишь?! Да что с тобой такое?! – Он снова прокрутил пленку. – Ты этого не слышишь?! Говорили, что ты – хороший звукооператор… Но это никуда не годится.

Он прокручивал пленку снова и снова.

– Хорошо, я сейчас же все исправлю. Извините.

– Нет, так не пойдет, – бормотал начальник, словно не слыша меня. Он еще четыре раза прокрутил мой клип. – Все плохо. Слишком рано, слишком рано…

Я извинялась, пока он не решил перейти к следующей ошибке – спустя всего несколько секунд. И о ней он мне тоже сообщил – музыка звучала на два децибела громче, чем следовало.

Мой ролик длился десять минут. Начальник прокручивал его полтора часа, постоянно твердя, что я – настоящий глухарь. А когда я со слезами выскочила из его кабинета, он очень удивился.

После этого он твердо решил доказать мою некомпетентность. Что бы я ни говорила на совещаниях, он меня игнорировал или безапелляционно заявлял, что я неправа. Закусив губу, я садилась на место под сочувственными взглядами других продюсеров. Чтобы выступить, требовалась немалая смелость, а если я молчала, начальник спрашивал, почему у меня нет своего мнения. Когда я начинала нервно что‑то бормотать, он закатывал глаза, тяжело вздыхал и перебивал меня, чтобы обратиться к одному из своих любимых репортеров:

– А ты что думаешь?

Иногда выбранный им репортер повторял мои же слова, и именно ему доставалась заслуженная мной похвала. «Может быть, я просто не умею говорить так же убедительно, как они? – думала я. – Может, я мало говорю? Или я недостаточно остроумна?» Я пыталась подражать этим журналистам из университетов Лиги плюща, но у меня ничего не получалось. Через год меня стали отстранять от коллективной редактуры важных сюжетов. Я спрашивала у коллег, нельзя ли мне присоединиться, но они лишь извинялись:

– Не обижайся, но Х сказал, что не хочет, чтобы ты участвовала. Он говорит, что ты вечно со всеми споришь и с тобой процесс редактирования слишком затягивается.

– Правда?! Но ведь в 90 процентах случаев я с ним полностью согласна. А другие журналисты куда более агрессивны…

Но коллеги лишь пожимали плечами:

– Прости, мы уже опаздываем.

Как‑то раз в редакцию пришел фотограф из малайзийского журнала, чтобы сделать репортаж обо мне – о женщине малайзийского происхождения, добившейся настоящего успеха. Мой начальник буквально вытолкал его за дверь, а потом сделал мне суровый выговор за то, что я «неправильно позиционирую бренд компании».

Все это лишь подпитывало мой ужас. Почему я никогда не могу постоять за себя? Может, я недостаточно веселая? Или недостаточно профессиональна? Может быть, мне не хватает информации? Я стала носить туфли на шпильках и брючные костюмы. Больше читать, больше работать. Задерживалась допоздна и приходила на работу первой. Когда начальник говорил, что мои сюжеты плохи, скучны и вялы, я боролась за то, чтобы они все же дошли до эфира. И каждый раз они собирали множество откликов – люди писали, что плакали над моими историями, что любят мои сюжеты больше всего, что это лучшее из всего услышанного за год. Я сделала сюжет, который принес нашей компании «Эмми». Стала вести курс в Колумбийском университете. Но это ничего не изменило.