Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 39)

Буквальным примером этого является само существование Чайна-тауна в Сан-Франциско. Китайским иммигрантам в Калифорнии в конце XIX века пришлось бороться с сильными антикитайскими настроениями. В 1871 году в Лос-Анджелесе линчевали восемнадцать иммигрантов³. В 1877 году разъяренная толпа сожгла и разграбила Чайна-таун в Сан-Франциско. Были убиты четверо китайцев⁴. Последний удар по кварталу был нанесен во время землетрясения 1906 года, когда пожарные все силы бросили на спасение более богатых районов и попросту взорвали Чайна-таун, чтобы остановить распространение огня. Когда пришло время восстановления, местный бизнесмен Лук Тин Эли пригласил архитектора Томаса Патерсона Росса. Этот шотландец никогда не был в Китае. Источником вдохновения для него стали старинные фотографии и древние религиозные мотивы. Модные рестораны были обставлены тиковой мебелью, украшены резными панно из слоновой кости. В бурлеск-шоу выступали азиатские красавицы – позже эти заведения были изображены в мюзикле «Песня цветочного барабана». Идея заключалась в том, чтобы создать экзотический «Восточный Диснейленд»⁵, который привлекал бы туристов и способствовал улучшению имиджа китайцев в Америке. Это сработало. В ресторанах и ночных клубах Чайна-тауна стали часто бывать знаменитости – Хамфри Богарт, Лорен Бэколл, Рональд Рейган и Бинг Кросби⁶. Если раньше в китайцах видели конкурентов за рабочие места, то теперь они превратились в привлекательных и загадочных чужаков.

За эту безопасность пришлось заплатить высокую цену – самоидентичность американских китайцев была окрашена этим фетишизированным представлением. Чайна-таун в Сан-Франциско был единственным образом Китая в моем детстве. В двадцать лет я была возмущена, когда узнала, что крыши в Китае не кроют зеленой черепицей и не украшают драконами. И почувствовала себя преданной – словно меня обманом заставили забыть саму себя.

Вот почему профессор До просит студентов расспрашивать родителей и собирать семейные истории. Он использует очень толковый метод.

– Я советую им говорить родителям, что это научный проект, который нужно выполнить, чтобы получить высокую оценку, – тогда они более охотно идут навстречу. Но в то же время следует помнить, что об определенных вещах они говорить не будут. Тем не менее пробелы можно заполнить.

Профессор советует студентам задавать отстраненные вопросы: «Сколько людей было на лодке, когда вы покидали Вьетнам? Сколько доплыло?» Если в начале пути людей было сто пятьдесят, а в конце лишь пятьдесят, студенты могут и не осознать конкретной травмы родителей, но они поймут тень горя, омрачающую их жизнь.

Да, я привилегированная американка, как и ученики школы Пьемонт-Хиллз. Но привилегии не испортили этих подростков. Я по-прежнему считаю их людьми травмированными. В то же время я вижу, что жизнь в Америке несет им благо.

Прежде чем покинуть Пьемонт-Хиллз, я зашла в редакцию школьной газеты, которая когда‑то спасла мне жизнь. Редакция выглядела точно так же, только появились более новые компьютеры.

– О, ребята! – воскликнул новый руководитель газеты. – Это же наша бывшая ученица, которая стала настоящей журналисткой и работает в Нью-Йорке!

Это никого не поразило. Никто не оторвался от экранов. Хорошие ребята. Я обошла комнату и заглянула в компьютеры юных журналистов. Один заголовок сразу же привлек мое внимание: «Разные состояния разума: дереализация и деперсонализация».

В статье говорилось, что эмоциональная закрытость – когда смотришь на мир, словно сквозь стекло, – это потенциально опасный способ борьбы со стрессом и явный симптом депрессии и тревожности.

– Кто написал эту статью? – спросила я, и мне указали на девушку с немытыми волосами в бесформенном худи. – Невероятно! Откуда ты все это знаешь?

– Мне рассказала об этом миссис Гантер, – застенчиво улыбнулась она.

Ивонна! Я вернулась к тексту на экране.

В последнем абзаце говорилось: «Если вы испытываете деперсонализацию и дереализацию, сделайте глубокий вдох и постарайтесь замедлить поток мыслей. Вы все контролируете. Если симптомы сохраняются, обратитесь к специалисту по психическому здоровью. Такие чувства испытывают многие, так что не бойтесь обратиться за помощью. Вы не одиноки».

Глава 31

Несмотря на отступление от традиций, я убеждена, что мои древние китайские предки оставили для меня на Пути дорожку из хлебных крошек. Они верили, что Путь позволяет передавать знания и информацию от поколения к поколению… что умершие предки могут возвращаться и наставлять нас своей мудростью. Они верили, что мертвые живут через нас, своих потомков, и подталкивают нас к выбору, который могли бы сделать сами.

Они не знали периодической таблицы, клеток и квантовой теории. Уверена, что мои бабушки не знали, что такое хромосомы. Они не знали, насколько все это было правдой. Просто знали, что так и есть. И разве вы не понимаете – они были правы.

В 2013 году исследователи медицинского факультета университета Эмори провели эксперимент над самцами мышей¹. Мыши ощутили запах цветов вишни и тут же получили удар током. Тогда мыши стали связывать запах цветов с опасностью. Вскоре они научились распознавать этот запах в мизерной концентрации. Обонятельные рецепторы их мозга увеличились – они изменились, чтобы распознавать запах. Изменения произошли даже в сперме мышей.

Когда мыши дали потомство, исследователи поместили следующее поколение мышей в атмосферу запаха вишневых цветов. Хоть они и никогда прежде не ощущали этого запаха и не получали удара током, почувствовав аромат, мыши начинали дрожать и метаться по клеткам. Новое поколение мышей унаследовало травму родителей.

Еще один эксперимент был проведен в Институте исследования мозга при университете Цюриха в 2011 году. Детеныши мышей испытали стресс от разлуки с матерями². Мышата испытывали тревожность и депрессию – что очевидно. Удивительно то, как эта разлука повлияла на будущие поколения мышей. Когда у травмированных мышей появилось потомство, а потом потомство появилось у этого потомства, никто не разлучал мышат с родителями. Они вели совершенно идеальную жизнь маленьких мышей. Но тревожность и депрессия сохранились у трех поколений.

Это реальное научное доказательство передачи пережитой травмы детям и даже внукам. Конечно, генетический код ДНК определяет форму носа, цвет глаз и склонность к определенным болезням. Когда наше тело восстанавливает себя, каждая клетка «читает» ДНК и использует ее в качестве «чертежа» для строительства. Но не каждая клетка читает весь «чертеж» – всю длинную цепочку. Внутри каждой клетки есть наша ДНК (наш геном) и эпигеном, слой химических маркеров, прикрепленных к ДНК. Эпигеном – это нечто вроде сигнального флажка для клеток. Он показывает, какие именно гены нужно считать. Эпигеном помогает определить, какие гены действительно представляют наши тела. Одни гены он выделяет, другие нет. Геном и эпигеном передаются из поколения в поколение.

Форма носа и цвет глаз определяются всего двумя процентами ДНК, остальные 98 называются некодирующей ДНК, и они отвечают за наши эмоции, характер и инстинкты. Эпигеном над некодирующей ДНК очень чувствителен к стрессу и окружению. Когда организм адаптируется к постоянному, давящему стрессу – не автомобильной аварии или гриппу, а к длительной травме, – эпигеном меняется. Травма может включить ген, который реагирует на запах цветов вишни. Или отключить ген, управляющий эмоциями, включив ген страха.

В 2015 году Рейчел Иегуда, директор отдела по исследованию травматического стресса при медицинском факультете Икан в Маунт-Синай, провела исследование. Она изучала ген FKBP5, который управляет регуляцией стресса³. Исследование показало, что у людей, переживших холокост, и их потомков сходные эпигенетические «флажки» над одной и той же частью этого гена. Затем Иегуда сравнила эти гены с генами евреев, живших за пределами Европы и не переживших ужасы холокоста. Их эпигенетические «флажки» не были изменены. Стало ясно, что пережитая травма создала генетический флажок над геномом FKBP5 – и у жертв холокоста, и у их потомков.

Еще более удивительный вывод сделал Майкл Мини из университета Макгилл. Он изучал, можно ли изменить «флажок» ДНК⁴. Мини исследовал популяцию мышей, матери которых не особо часто облизывали их в младенчестве. Эти мыши со временем превратились в не самых лучших матерей, и у них отмечался высокий уровень тревожности. Мини ввел в мозг этих мышей раствор, способный подавлять эпигенетические маркеры. И это сработало. Мыши больше не терзались тревожностью. Их стрессовые реакции стали совершенно нормальными.

К сожалению, для людей подобных инъекций не существует. Даже если бы они и были, какими могли бы быть последствия? Если бы я удалила все, унаследованное от прежних поколений, то перевела бы свой компьютер в режим «по умолчанию». А каким могло бы быть это «умолчание»? Кем бы я стала?

Каждая адаптация мозга – это старание лучше защитить тело. Некоторые адаптации не слишком полезны для человека – например, чрезмерная стрессовая реакция. Но другие могут быть очень полезны для нашего здоровья.

В шведском городе Эверкаликсе сохранились самые полные и древние записи о рождениях, смерти и урожаях. Эти записи уходят в историю на множество поколений – ценнейший исторический материал. Анализируя его, ученые выявили удивительные совпадения. В Эверкаликсе были урожайные и неурожайные годы, а иногда людям приходилось по-настоящему голодать. Ученые установили, что, когда дети голодали в возрасте 9–12 лет, их внуки в среднем жили на тридцать лет дольше. У их потомков реже встречался диабет и сердечные болезни. А вот когда дети хорошо питались в этом возрасте, у их потомков риск инфаркта возрастал в четыре раза, а продолжительность жизни снижалась. Травма голода странным образом меняла гены потомков, делая их более устойчивыми. Более здоровыми. Более способными выжить⁵.