Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 38)

Когда я родилась, моя семья уже приняла христианство, поэтому с китайской религией контактов у меня практически не было. Но на протяжении жизни нескольких поколений наша семья исповедовала даосизм – хотя эта приверженность в большей степени проявлялась через традиции и поступки, а не через некую деистическую систему убеждений.

Приверженцы даосизма исповедуют идею «у вэй», то есть «успех через неделание». То есть тем самым подтверждается наличие сил природы, неподвластных человеку. Вселенная – это бесконечная и сложнейшим образом организованная система, которая развивалась миллионы лет. Нет смысла бороться с такой системой. Усилия ведут лишь к разрушению. Мы же должны просто течь, подобно воде. Принимать и адаптироваться. Пусть потоки несут нас туда, куда нужно.

В детстве я часто слышала от Тетушки и бабушки фразу: «Что делать?» Но это никогда не был вопрос – лишь подтверждение реальности. «Что делать? Жизнь такова». Никто из них не ругался на детей. Они предпочитали даосские поговорки: «Если у моего ребенка есть голова на плечах, я не должна кричать на него. Если же он безмозглый, то, сколько бы я ни орала, это ничего не изменит. Испортить хорошего ребенка невозможно. А безмозглого никогда ничему не научишь». Когда я стала старше, отец повторял это сотню раз: «Это именно так! Посмотри на себя! Я совершал ошибки, но ты все равно добилась успеха! Ты родилась с головой на плечах!» А я в ответ на эти слова лишь закатывала глаза. Удобный способ переложить ответственность за свои ошибки на мои плечи и сорваться с крючка.

Вот почему, когда в колледже я впервые прочла «Дао дэ цзин», то сразу отвергла эту философию как слишком простую. «Плыть по течению» – звучит хорошо, но что делать, если вода начинает заполнять твою лодку, а ты, вместо того чтобы схватить ведро и вычерпать воду, будешь просто сидеть, пока не утонешь. Именно этот принцип породил трагедию моего детства. Я поставила «Дао дэ цзин» на полку и написала реферат по Бытию.

Но прошли годы, и я пожалела о своем юношеском пренебрежении. Я записалась на интернет-курс по китайской философии. Узнала о китайской традиции почитания предков – пожалуй, древнейшая форма религии. Мы строим алтари умершим и зажигаем для них благовония. Мы молимся им о наставлении. Предки могут дать нам советы, потому что обладают знаниями, накопленными за тысячи жизней, – эта мудрость собрана за все время существования нашего рода. Приверженность церемониям и традициям – это способ следования древней мудрости и передачи ее нашим детям. Межпоколенческий источник знаний помогает создавать путь. Путь. Дао.

Но я запуталась еще больше. Если предки обеспечили моей семье путь, то почему мы блокируем собственную историю тайнами и молчанием?

И я обратилась к Расселу Цзену, профессору азиатско-американских исследований из государственного университета Сан-Франциско. Рассел – автор множества книг и соавтор книги «Семейные жертвы: Взгляды на жизнь и этика американцев китайского происхождения». Я спросила профессора:

– Чем больше я узнаю о дао, почитании предков, о передаче традиций из поколения в поколение, тем больше мне кажется, что это полная противоположность сохранения секретов и стирания истории. Что вы об этом думаете?

Я сразу же поняла, что Цзен весьма скептически относится к моим вопросам. Наступила долгая пауза, а потом он ответил, и я почувствовала, что он осторожно подбирает слова:

– Не уверен, что молчание – это сохранение тайны. Родители действительно о многом не говорят своим детям. Они не говорят о своей сексуальной жизни. Не думаю, что это чисто даосский подход. Есть и то, о чем они просто забыли. Китайская религия учит людей не рассказывать о негативе. Поэтому люди не говорят о раке. Вы смотрели «Прощание»?

Профессор говорил о фильме Лулу Ванг, получившем «Золотой глобус» и номинированном на премию BAFTA, – в нем семья скрывает от бабушки онкологический диагноз. Врачи дают ей всего полгода жизни, но родственники считают, что она почувствует себя лучше и проживет дольше, если говорить ей, что все нормально. И такой подход сработал. Когда я пишу эту книгу, с момента постановки диагноза прошло восемь лет, и бабушка Лулу все еще жива.

Цзен считал, что молчание – не результат некой системы убеждений (в одном лишь Китае их огромное множество), а порождение культуры позитивности и суеверий.

– Поэтому китайцы не говорят о смерти. Когда озвучиваешь идею и говоришь о ней вслух, она становится реальностью. И, говоря о смерти, ты неким образом делаешь ее реальной. Вот почему никто не говорит о плохом в новогодние праздники. Все говорят только о хорошем. Потому что сказанное воплощается в реальность. Вы никогда не слышали от китайца фразы «съедать горечь»? Нужно просто проглатывать свое горе.

– Понимаю, – ответила я. – Но я не могу понять, как проглатывание горя может быть хорошо для человека. От такого заболеваешь. И разве мы не учимся на трудностях?

– Скажем так… это западный подход: «Мы должны исцелиться, должны получить контроль». И, по-моему, это привилегированное положение. – Цзен снова надолго замолчал. – Мир по большей части ожидает травм и страданий. Большинство людей переживает это. Это не исключительный опыт. Даже если побочным эффектом травмы являются проблемы со здоровьем, это нормально. Люди страдают, люди заболевают. И лишь привилегированная прослойка может воспринимать это иначе.

Услышав о своих привилегиях, добрые либералы застывают от стыда. Это же произошло и со мной. «Привилегия» – дурное слово. Но что‑то здесь меня настораживало: если мое желание быть понятой и принятой справедливо, означает ли это, что люди, лишенные привилегий, не заслуживают справедливости? Я повесила трубку, но в ушах моих продолжали звучать голоса родственников: «Девочка, ты стала слишком уж американкой!»

Через пару недель я беседовала с профессором социологии и междисциплинарных социальных наук университета Сан-Хосе, Хиен Дук До. И он тоже указал, что мои упреки несправедливы – но не в силу моего привилегированного положения. Во-первых, профессор заявил, что «забвение» не так тесно связано с культурой, как старая, добрая диссоциация. И это было справедливо. Ведь разве я сама не забыла значительную часть собственного детства, чтобы выжить? Это вывело меня из рамок одержимости конкретной культурой и позволило признать, что это не исключительно азиатско-американская проблема. Многие белые американцы «величайшего поколения» тоже предпочитают не говорить о пляжах Нормандии. У меня есть друзья ямайцы, мексиканцы и англосаксы, родители которых тоже предпочитали хранить семейные тайны в укромном месте, – таков механизм выживания.

Затем профессор предложил мне подумать о том, что не следует винить во всем исключительно азиатскую культуру, поскольку американская, внутри которой существовало наше сообщество, также играла значительную роль в сохранении тайн и секретов.

– В Америке мы считаем себя обязанными ассимилироваться, добиться успеха и ни в коем случае не раскрывать негативную сторону своего общества, – сказал профессор. – Мы должны быть благодарны, потому что США позволили нам добиться успеха. Было бы черной неблагодарностью говорить о том, насколько травматичным и сложным был этот процесс. Поэтому гораздо легче сосредоточиться на успехе и жить под давлением мифа об образцовом меньшинстве.

Америка недаром называет себя «плавильным котлом». Нас постоянно учат забывать, чтобы смешиваться с остальными. В школе Пьемонт-Хиллз наши белые учителя английского включили в программу единственную книгу, написанную американкой азиатского происхождения, «Клуб радости и удачи» Эми Тан. Мы читали еще и «Землю» Перл Бак. Белая писательница написала роман о китайской семье, опираясь на стандартные стереотипы, насколько я теперь понимаю. На уроках истории мы изучали войну за независимость, гражданскую и обе мировые войны. Мы никогда не говорили ни о вьетнамской, ни о корейской войне – хотя учителя могли бы затронуть эту тему, учитывая, что не меньше четверти учеников были вьетнамцами. Один из моих вьетнамских друзей, сын беженцев, до сих пор не знает, были ли коммунистами вьетнамцы северные или южные.

На мемориале ветеранов вьетнамской войны в Вашингтоне нет имен вьетнамских солдат, которые сражались вместе с американцами. Нет там имен корейцев, иракцев и камбоджийцев, которые рядом с нами сидели в окопах во время различных войн. Нет мемориала афганских переводчиков, которые помогали американским солдатам и которых в благодарность оставили погибать на родине. Память о них не стала приоритетом.

Но как пишет Пол Гилрой: «Истории страданий не должны касаться исключительно жертв. Иначе травма исчезнет, как только исчезнет живая память о ней»¹.

Вьетнамских имен на мемориале ветеранам вьетнамской войны нет. Но в двух милях от длинной черной стены вы найдете модный ресторан с розовой неоновой вывеской и за 14 долларов сможете заказать псевдовеганское блюдо «паштет из бобов эдамаме».

В книге «Ничто не умирает: Вьетнам и память о войне» Вьет Тхань Нгуен пишет, что иммигрантские общины, подобные Сан-Хосе или Маленькому Сайгону в округе Орандж, – примеры сознательного забвения ради преимуществ капитализма: «Чем богаче становятся меньшинства, тем больше собственности они покупают, тем больше имущества накапливают и тем более заметными становятся. Все больше американцев их замечает и запоминает позитивным образом. Принадлежность замещается жаждой признания. Членство в обществе толкает нас к забвению»².