Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 37)

После войны британцы начали реколонизацию Малайзии. Прабабушка открыла для себя волшебство маджонга. Талант ее был бесспорным – она была настоящим гением игры и сумела заработать достаточно, чтобы открыть собственный игровой дом. Потом она решила, что можно заработать еще больше, продавая в игровом доме опиум. Она отправилась в Таиланд и купила здоровенный мешок опиума. Но как только вернулась в Малайзию, цены на опиум рухнули. Прабабушка потеряла немало денег и осталась с совершенно бесполезным товаром. Вместо того чтобы рвать на себе волосы, она купила здоровенного краба. «Что делать? – заявила она. – Давайте есть краба!» Так она относилась к жизни, и Тетушка гордилась своей матерью. Абсолютный оптимизм, несмотря ни на что.

Этот урок Тетушка вдалбливала мне постоянно, год за годом: историю прабабушки нужно помнить и уважать, потому что она упорно трудилась, принесла немало жертв и отличалась непоколебимой выносливостью. Я поняла ее слова позже, когда обнаружила, что в китайском языке иероглиф «выносливость» состоит из иероглифа «нож», расположенного над иероглифом «сердце». Живешь с ножом в сердце. Живешь как стоик. Это и есть вершина бытия.

И Тетушка тоже все выдержала, хотя росла в условиях бедности и страха, голода, войн и оккупаций. Она выдержала все – выросла и не смогла выйти замуж и родить детей, хотя не отличалась красотой и богатством. Большую часть жизни работала, торговала подержанными автомобилями, была секретаршей, держала небольшой ломбард и лотерейный киоск, и одновременно заботилась о шестерых детях своей сестры. Тетушка была особенно близка с младшей моей тетей, которую воспитала и любила, как собственную дочь. А потом эта женщина умерла от лейкемии, когда ей было всего тридцать пять. Тетушка выдержала и это.

– Когда небо падает, сделай из него одеяло, – твердила она мне день за днем. – Большие проблемы делай мелкими. А на мелкие можно не обращать внимания. Когда тебя обижают, не копи злобу. Просто отпусти.

Одним простым словом Тетушка сделала очень многое. Она честно сказала, что мама относилась ко мне несправедливо. Одно ее слово позволило мне признать (несмотря на то, что я принадлежала к поколению, привыкшему к боли), что воспитывали меня неправильно. Не так, как следовало.

Это было настолько несправедливо, что Тетушка придавила весы моей жизни пальцем, пытаясь как‑то их выровнять. Оказывается, я вовсе не была любимым ребенком. Меня любили не больше и не меньше, чем любого другого. Но истина оказалась гораздо лучше: меня замечали. Моя семья видела меня. И родственники любили меня настолько, что устроили грандиозное представление на несколько десятков лет с участием всей семьи. Долгие годы похвал и комплиментов. Поначалу эти похвалы должны были показать маме, что я заслуживаю любви. Это не сработало. Но, возможно, родные пытались показать это и мне самой.

Глава 29

Очень долго я считала организованный обман семьи – театральное возвышение меня на пьедестал любимого ребенка – актом великой любви. Но, побывав в Сан-Хосе и поговорив со множеством тех, кто страдал от такого же обмана во имя защиты, – я стала уставать от подобной шарады.

И принялась считать ложь и обман, которые скармливали мне в детстве. Число оказалось огромным.

Мне двенадцать. Мать зовет меня к себе. На стуле с расшитой розовым и зеленым подушке она сидит у зеркала и выщипывает брови. Я беру пуфик и сажусь рядом с ней, начинаю перебирать ее лакированные коробочки с украшениями, глажу пальцами крохотные китайские домики, вырезанные на дереве и украшенные перламутром.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – говорит мама. – Меня удочерили. А-Ма – не настоящая твоя бабушка. Дядя Си – не настоящий твой дядя. Это моя приемная семья – меня удочерили еще в детстве.

– Да? Хорошо, – говорю я и жду. Мама молчит, и я спрашиваю: – А почему родители отдали тебя на удочерение?

– Не знаю, – пожимает она плечами. – Я их никогда не видела.

Я не понимаю, злится она, грустит или ей все равно.

– Хорошо, – говорю я на всякий случай.

Мама начинает выдергивать волоски над верхней губой, и я выхожу из комнаты.

Мне тринадцать. Мама только что нас бросила, и отец по вечерам рассуждает, почему она решила уйти. Может быть, она лесбиянка. Или спит со своим начальником в школе, где она работала. Или спит с кем‑то из друзей по теннису.

– Я всегда знал, что она врунья, – говорит он. – Мы никогда тебе не говорили, но у тебя есть сводная сестра.

Я сижу перед маминым зеркалом на том же стуле с вышитой подушкой.

– Что?!

Он говорит, что, когда они познакомились, мама уже была замужем, но разводилась. И у нее была двухлетняя дочь. Мама не говорила отцу об этом до самой свадьбы. Отец любил ее и предложил удочерить девочку.

– Нет, не нужно, – сказала мама. – Она останется в семье своего отца.

Спустя годы я пыталась найти сестру. Представляла, как найду ее и скажу: «Я знаю, как ужасно потерять мать в раннем детстве. Я знаю: она бросила тебя, чтобы появилась я, – и это ужасно. Но тебе повезло. Ты не хотела иметь ее матерью. Тебе было лучше без нее, и это понимание, надеюсь, поможет тебе справиться с травмой брошенности». А потом мы обнимемся и будем говорить о том, что нас сближает, а может быть, о семье, которой не было ни у одной из нас. Но мне так никогда и не удалось осуществить эту фантазию. Я не смогла найти сестру. Это было слишком трудно, потому что никто в нашей семье не помнил ее имени.

Мне двадцать семь. Мы с отцом приехали в Сингапур. Поживем здесь несколько дней, а потом отправимся в Малайзию на свадьбу двоюродной сестры. Каждое утро я выхожу на узкий балкончик квартиры Тай Ку Ма, и мы завтракаем, пролистывая местную газету. Как бы рано ни было, тетя буквально брызжет энергией. Она спрашивает, выключила ли я кондиционер, замечает, что я как‑то похудела, приносит большой кувшин кефира и говорит, что я должна пить его и дома, потому что это очень хорошо для пищеварения. Она ставит на стол пирог, который испекла накануне вечером, и зовет горничную, чтобы та принесла всем тосты. Потягиваясь, на балкон выходит отец, плюхается в кресло и начинает жевать.

– Нравится? – спрашивает Тай Ку Ма. – А жена тебе такое готовит?

Жена? У него есть жена?!

– Когда ты женился? – спрашиваю я.

– Ха! Давным-давно, – совершенно спокойно отвечает отец.

– Ты женился лет восемь назад, верно? – смеется Тай Ку Ма.

Восемь лет назад. Мне было девятнадцать. Я не знала. Мне никто не сказал. Меня не пригласили. Отец всегда называл – да и до сих пор называет – ту женщину «своей подругой».

До конца завтрака я веду себя, как хорошая китайская девушка. Проглатываю свой гнев, убираю со стола и вхожу в аккаунт Тай Ку Ма на Netflix. Я проглатываю свой гнев, как теткин пирог. Держу его за сжатыми зубами всю дорогу до аэропорта. Я не даю ему воли, когда мы проходим через контроль и идем на посадку.

Мы садимся на черные, хромированные аэропортовые кресла. Мужчина в костюме напротив нас печатает что‑то на ноутбуке. Я спрашиваю – совершенно спокойно, словно мне нет до этого дела:

– Почему ты врал мне десять лет? Почему говорил, что у тебя подружка, если все это время вы были женаты?

– Что? Я никогда тебе не врал.

– Ты все время говорил про подружку. А на самом деле она твоя жена! Ты женился, когда я была еще в колледже? И жила в сорока пяти минутах от вас?!

Он переходит в оборону.

– Это мелочи! А что я должен был сделать? Тебе она никогда не нравилась. Ты никогда с ней не встречалась. Ты даже сейчас не встречаешься с ней, потому что ты… это ты. Если бы я сказал, ты взбесилась бы, начала орать и злиться. Ты всегда была такая. И что я должен был делать?!

– Ты не знаешь, как бы я себя повела. И это не оправдание. – Голос мой повышается на несколько децибел. – Господи, да тебе к психотерапевту нужно, это же очевидно! Ты нападаешь на меня, потому что тебе самому стыдно. Ты вообще никогда не мог принять на себя никакой ответственности!

Мужчина в костюме, не поднимая глаз, складывает ноутбук и пересаживается от нас подальше, чтобы не быть свидетелем этой сцены. Мне нет до этого дела. Пусть мир видит. Пусть мир слышит. Я скажу это. Скажу вслух, черт побери. Скажу правду, сколь бы болезненной она ни была.

Но отец ведет себя точно так же, как всегда.

– Ты вечно смотришь в прошлое. И зачем, спрашивается? Я не могу вернуться в прошлое, чтобы сделать тебя счастливой, а твою жизнь идеальной. А ты никогда не смотришь в будущее, потому что голова твоя повернута назад. Прошлое. Это. Прошлое!!!

Вот только это не так. Прошлое всегда рядом. Оно таится в наших домах, нависает над нами по ночам. Нельзя избавиться от призрака, притворившись, что его нет. С призраком нужно встретиться лицом к лицу. Заявить, что это наш дом и ему больше здесь не рады. Но только я одна кричу на духов в нашей гостиной, а все остальные отводят глаза и делают вид, что все в порядке.

Глава 30

Неслучайно никто из моих родственников, родителей детей-азиатов, с которыми я беседовали, и из азиатов из моей школы не хотел говорить о наших основополагающих травмах. Я хотела понять, почему наша община так умело скрывает свое прошлое. В поисках ответов я решила погрузиться в нашу культуру. Может быть, это связано с буддизмом? Или конфуцианством? Или даосизмом?