Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 35)

Я уже один раз вырвалась отсюда. И снова сумею.

Глава 27

Я вернулась из Сан-Хосе с твердой решимостью нарушить молчание.

Столько тайной боли в этом солнечном оазисе. Столько незаметных детей. Столько неразрешенного гнева, причем каждый думает, что это страдание – только его. Мне хотелось кричать во все горло. Писать во всех газетах. Звонить моим учителям и орать на них, пока они будут слушать.

Поначалу я злилась на учителей, которые не понимали нашей травмы, но это было бы не совсем справедливо, потому что откуда они могли знать, если мы им не говорили? Потом я злилась на нас, детей, которые ничего не говорили, но и это было неправильно. Наконец, я разозлилась на наших родителей, потому что они не говорили, откуда бралась наша травма.

Лишь немногие акты насилия бывают беспричинными. Насилие редко возникает из ниоткуда и без мотива. Почему же это случилось с нами? С нашим сообществом? В чем материальный источник нашей боли, перенесенных нами ударов? Знает ли об этом хоть кто‑то? Прежде чем кричать, пожалуй, нужно выслушать.

И я занялась исследованиями. Я стала звонить в общественные центры Калифорнии и психотерапевтам, занимавшимся азиатским населением. Я изучала страшные семейные истории моих одноклассников: культурная революция в Китае, вьетнамская война, корейская война, геноцид в Камбодже. Я поняла, что моя община возникла на руинах жестокой войны Америки с коммунизмом. Америка убивала гражданских в Но Гун Ри и Май Лай, она отравляла поля и минировала дороги, оставляла после себя автоматы в руках злодеев и разрушала дома. Сан-Хосе стал утешительным призом Америки тем, кто сумел сбежать из Сайгона и Сеула.

Я разговаривала с десятками детей азиатских иммигрантов – азиатами моего поколения. Всем я объясняла, что хочу узнать о трудностях, испытанных ими в семье в детстве. И расспрашивала, что они знают о семейной истории родителей.

Все мои собеседники хотели доказать мне, что их родители были хорошими людьми. Они приехали в Америку с пустыми руками, столько преодолели. Они замечательные. Стойкие. Тревожные. Спокойные.

– Хорошо, – осторожно говорила я. – А вы знаете, откуда они?

На меня смотрели с прищуром. Что я хочу сказать? Они – азиаты. И этим все сказано.

– Разумеется. Но знаете ли вы, от каких травм они страдали в молодости?

Сначала мне отвечали, что ничего такого в жизни родителей не было. Это слишком сильное слово. Надо мной смеялись, а я смотрела им в глазах. И тогда они отводили глаза и признавались: есть нечто такое, о чем никогда не говорили.

А потом наступало время исповедей. Множества исповедей.

К. стал записывать рассказы родителей, когда ему было под тридцать. Только тогда он узнал, что его мать бежала из Вьетнама на лодке. Путешествие было жутким: она лежала тихо, притворяясь, что спит, а рядом с ней насиловали другую женщину. Когда семья перебралась в Америку, братья матери тоже решили бежать. Но их лодка не доплыла. До этого момента К. даже не знал, что у него было два дяди. Воспоминания о них исчезли, как исчезли в море их тела. Может быть, этим объясняется паранойя матери? Ее склонность прятать все мало-мальски ценное в самых абсурдных местах?

Г. хотела понять причины жестокого гнева собственного отца. Она изучила историю Кореи и поняла, что он пережил восстание 1980 года в Кванджу, когда были убиты многие демократические активисты и разрушен весь город. Но что случилось с отцом во время этого восстания? Как он пострадал? Г. больше не общалась с родителями, поэтому ей пришлось посмотреть исторические южнокорейские фильмы, чтобы пробудить в себе хоть какое‑то сочувствие к его страданиям.

Мать М. всегда стремилась ее защитить. Она даже не позволяла девочке ходить в школу одной. Лишь недавно М. решила узнать почему. Среди ночи мать начинала кричать на вьетнамском:

– Помогите! Помогите! Не трогайте ее! Она не ваша!

Когда М. вошла в спальню, ее мать словно была в бреду: глаза открыты, но она не проснулась. М. разбудила ее от этого кошмара. И тут‑то все объяснилось. Мать М. проснулась и сразу же сказала:

– Мне приснилось, как похитили мою подругу. Мы с втроем шли по улице, а когда я обернулась, одной из них уже не было. И я начала звать на помощь.

Утром на кухне М. спросила у матери:

– Как ты?

– В порядке, – кивнула мать.

– Ты не помнишь, что случилось ночью?

– О чем ты говоришь?

– Мама… у тебя была подруга, которую похитили на твоих глазах?

– Да, – ответила мать. – Не беспокойся об этом.

«Умышленное искажение – вот мое наследие», – рассказывает С. Пэм Чанг в статье в журнале The New Yorker¹. Она пишет, что родители «описывали жизнь до переезда в Америку как простой пролог, кратко и без деталей… Натурализованному гражданину страны слишком легко закопать ее кровавую историю… и видеть только замок на холме, не обращая внимания на груды костей, по которым пришлось к нему подниматься».

Эта статья была актом поразительной смелости. Ее существование развеяло тщательно нагнанный туман умышленного искажения и обнажило гниющие кости нашего прошлого, чтобы стервятники набросились на него. Похоже, и я сейчас занималась тем же самым, с каждой страницей испытывая те же чувства. «Азиатский стыд – это сложная вещь, – предупредила меня моя вполне западная двоюродная сестра, когда я сказала, что собираюсь писать о насилии в моей жизни. – Ты действительно хочешь рассказать об этом? Но ты же понимаешь, что можешь разрушить жизнь отца».

Я не так жестокосердна. Конечно, я думала об этом. И я не хотела никому портить жизнь.

Но все же. Если бы не эти тайны, если бы мы просто говорили обо всем происходящем открыто, то кто‑нибудь смог бы вмешаться и не дать родителям испортить мою жизнь.

Глава 28

В моей семье всегда умели хранить тайны. Так хорошо, что я никогда не понимала всей глубины обмана, вплоть до самого последнего времени.

В шестнадцать я стала главным предметом сплетен в нашей семье. Отец по нескольку раз в неделю звонил родственникам, жалуясь на меня и ища утешения. Он уже совершил самый постыдный поступок – развелся, и терять ему было нечего. Поэтому он рассказывал о моих похождениях с его точки зрения: я швырнула ключи от его машины в кусты. Я нецензурно его оскорбляла. Я чуть не сожгла дом.

Малайзийские родственники перезванивали мне и пытались увещевать. Моя самая старая тетушка, Тай Ку Ма, прислала мне несколько электронных писем с требованием взяться за ум. Двоюродная сестра, которая любила рисовать, написала, что у меня вообще нет художественного таланта. И да, я не должна задаваться только потому, что мне удалось разрушить брак родителей.

В этот момент я потеряла двоих родителей. Если бы они умерли, были бы похороны. Поминки. Кто‑нибудь, наверное, позаботился бы обо мне. Но я получала лишь электронные письма с упреками. С утверждением, что все это моя вина. Объясняться не имело смысла. Слова отца против моих слов. И я перестала переписываться с Малайзией.

И все же со временем мне пришлось вернуться. Каждые два-три года мы возвращались. Я подумала, что, может быть, на этот раз Малайзия тоже станет тем убежищем, что и всегда. Что жар и ароматы принесут утешение и стабильность, что меня по-прежнему будут любить, несмотря на все мои грехи. С отцом я не поехала – поехала со своим бойфрендом из колледжа.

Все начиналось вполне нормально. Нас приветствовали распростертыми объятиями. Родственники водили нас в лучшие рестораны города, на все достопримечательности – в башни-близнецы Петронас, известняковые пещеры, птичий парк. Тетушка сыпала шутками – ее очень забавляла удивительная способность моего приятеля есть острую пищу. Она называла его «белым дьяволом» и хихикала. Но все вели себя как‑то сдержанно. Никаких демонстративных скандалов – никаких неожиданных криков и ссор из-за мелочей. Разговоры просто повисали в воздухе и угасали. Тетушки не смотрели мне в глаза, бормотали, что я стала «слишком уж американкой». Больше я не была золотой девочкой.

Честно говоря, я и не вела себя по-прежнему. В детстве мы чаще всего болтали про еду и школьные влюбленности, но теперь я осмеливалась спорить с ними. Я уже выросла и научилась чувствовать их расизм. Посмеивалась над их упрощенным пониманием американской экономики. Наконец кто‑то спросил меня об отце, а я ответила, что ничего не знаю о нем, потому что он засранец.

Родственники сразу ощетинились. Тетушки принялись за мое воспитание. Они спрашивали, почему я не могу быть достойной дочерью.

– Неужели это правда? – спросила одна из них. – От Тай Ку Ма я узнала, что ты страшно ругалась с отцом и говорила ему такое, чего не должна говорить достойная дочь. Как ты могла так поступить, девочка? Тебе нужно быть спокойнее.

– Да, я это сделала, – ответила я.

Я действительно выбросила его чертовы ключи в кусты и орала на него, как сумасшедшая.

– А он все рассказал тебе? Рассказал, что съехал из дома? Что мне приходится каждый день разогревать обед в микроволновке? Сказал, что я болела несколько месяцев, потому что он отказался вести меня к доктору? А когда у меня вырвали зуб мудрости и я отходила от наркоза, он орал, что бросил меня по моей же вине?

– Неужели? – спросила тетушка, но я чувствовала, что она мне не верит и не сочувствует.

Родственники качали головами и цыкали языками. Это просто невозможно. Я все преувеличиваю. Я всегда была слишком чувствительна и все понимала неправильно. И что значит, он съехал? Он же не уехал навсегда. Каждый день он на несколько часов уезжал к подружке – тоже мне, большое дело. Не нужно так ревновать и делать вид, что тебя бросили. Это просто смешно. Это очень по-американски – так жалеть себя. Жаловаться можно на еду, а не на чувства.