Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 34)
Стив перечислил несколько имен, и многие меня удивили. В одного из мальчиков
– Спасибо, Стив! Спасибо, большое спасибо! Теперь я знаю, что не сошла с ума! Спасибо!
Я знала, что мы очень разные – по жизни, дружбе, по всему. Он дружил с теми, кого я ненавидела. Наше общение в кофейне вышло немного кощунственным – тайная встреча, которая позволила нам быть честными и открытыми. Я почувствовала, что мы очень близки.
Стив подтвердил, что последствия насилия в детстве не исчезли со временем.
– Думаю, именно поэтому я так много работаю. Я берусь за работу других людей. Делаю больше, чем должен, потому что мне нужно, чтобы меня принимали. Чтобы начальник говорил, что я хорошо работаю, иначе меня съедает тревога – я боюсь показаться некомпетентным. Мне кажется, сколько бы я ни старался, у меня ничего не выйдет.
Мы поделились историями тревожности и неполноценности на работе – именно так заставляли нас чувствовать себя родители, когда мы были маленькими. Стив говорил, а я, не переставая, кивала.
– Удивительно, что ты до сих пор общаешься с родителями. Я не могу преодолеть обиду.
Стив снова странно посмотрел на меня искоса.
– У нас с мамой бывают трудности, но теперь мы ладим гораздо лучше… Ведь они…
– Да, наверное, в этом все дело.
– Наверное… Похоже, тебе приходилось тяжелее, чем большинству из нас.
Я почти начала с ним спорить, но сдержалась. Верно. Мы больше не в школе. Мы не играем в игры, не участвуем в дурацких конкурсах, кому было легче, а кому хуже. Он не изображает из себя повзрослевшую жертву страшного насилия. Боль – это боль. Мы все страдали. Некоторые справились лучше, некоторые хуже. Кто‑то исцелился, кто‑то не смог.
Мы осторожно распрощались. После этой замечательно содержательной встречи мы не стали обещать, что будем общаться и дальше. Простая благодарность, улыбка и неловкое объятие. И все же, идя к машине, я испытывала огромную благодарность и облегчение. Думаю, я могла бы прижать его к груди на целую минуту!
Наверное, я ошибалась, принимая горы за холмы. Я во многом ошибалась. Но в целом я была права. Права!
Может быть, я не так безумна, как мне казалось.
Ивонна Гантер позвонила мне через несколько недель. Она – социальный работник и психотерапевт в школе Пьемонт-Хиллз. Когда я училась, у нас такого не было. Во время моего приезда встретиться нам не удалось, а потом Ивонна несколько раз откладывала разговор.
Она позвонила мне в обеденный перерыв – другого свободного времени у нее не было.
– Извините, – запыхавшись, сказала она. – Мы не смогли поговорить в пятницу, один ребенок пытался покончить с собой. Сейчас у меня около 230 подопечных, и многие из них страдают от тревожности. Впрочем, хватает и любителей кокаина, беременных, жертв инцеста, страдающих депрессивным расстройством. У десяти детей были эпизоды психоза. Есть бездомные, есть те, кто причиняет себе вред…
– Ужасно! – воскликнула я. – Просто… кошмарный список. А другие учителя считают, что главная причина проблем учеников – это стресс из-за оценок…
Ивонна с горечью рассмеялась.
– Да, конечно, в нашей школе проблема молодежных банд стоит не так остро, как в других, хотя пара наших учеников оказались втянутыми в банду по семейным причинам. Но я считаю, что учителя немного наивно воспринимают происходящее.
Ивонна рассказала, что многие ученики подвергались сексуальному насилию. Одну ученицу отец насиловал каждую ночь. Ивонне пришлось сообщить об этом в полицию. На следующий день после ареста мужчины в кабинет психолога ворвалась мать девочки и устроила скандал – мужчина был единственным кормильцем в семье, и как им теперь жить? Ивонна беспомощно бормотала: «Не знаю… не знаю…» В конце концов, обе женщины разрыдались и обнялись.
Конечно, речь шла и о физическом насилии.
– Вы не представляете, сколько детей подвергается физическому насилию, – сказала Ивонна.
Это явление настолько распространено, что она автоматически записывала любого школьника, входящего в ее кабинет, в список, кто столкнулся именно с этой проблемой. Когда разговор с детьми начинает заходить о физическом насилии, Ивонне приходится снова и снова напоминать: «Ты уверен, что хочешь говорить об этом? Если да, то мне придется обязательно сообщить в полицию о происходящем». И чаще всего дети продолжают говорить.
– Им жизненно необходима помощь, – сказала Ивонна.
Возможно, дети просто считают, что полиция ничего не сделает. Ивонна сотни раз обращалась в отдел по делам несовершеннолетних, но почти никогда ничего не было сделано. Когда социальные работники приезжают в чистые, ухоженные дома, где их встречают обаятельные родители-азиаты, дети ничего не говорят. Настала моя очередь горько усмехнуться.
– Конечно, в такой ситуации ребенок ничего не скажет, – сказала я.
– В присутствии родителей?! Конечно, нет! – подхватила она.
Прошло 15 лет. Да, конечно, в Сан-Хосе появились новые иммигранты. Но ведь и мои бывшие однокашники сегодня отправляют собственных детей в Пьемонт-Хиллз. Неужели мы передаем ошибки наших родителей третьему американскому поколению? О боже! Неужели мы даже не пытаемся прервать порочный круг? Неужели мое поколение из жертв превратилось в насильников?
Следующий вопрос я задала неохотно:
– Не считаете ли вы, что травму этих детей недооценивают, потому что… они азиаты?
На самом деле я хотела спросить по-другому: не пренебрегают ли нашими проблемами из-за ложного стереотипа – азиатов воспринимают как образцовое меньшинство? Школьники-азиаты? Эти послушные дети с дорогими ноутбуками, живущие в домах с бассейнами?
– Вы совершенно правы, – ответила Ивонна, и я почувствовала, как она кивает. – Не каждый ребенок-азиат отличник. Это естественно.
Не все азиаты в Америке равны, и термин «образцовое меньшинство» упрощает нашу большую диаспору. У школьников-китайцев бывают самые разные оценки. У кого‑то родители более состоятельны, более образованны, лучше владеют английским. У вьетнамских или камбоджийских школьников родители чаще всего бедные беженцы. Чтобы разрушить нарратив богатых азиатов, Ивонна рассказала о значительном количестве детей, живущих ниже уровня бедности. Многие школьники могут обратиться к психиатрам или психотерапевтам только через систему
Но даже самые привилегированные дети из богатых семей сталкиваются с достаточно серьезными проблемами психического здоровья.
– Мы устраиваем приветственную ярмарку «Добро пожаловать в школу!» для учеников и родителей. За своим столом я предлагаю помощь всем школьникам, которые захотят ко мне обратиться. Как‑то ко мне подошел мужчина и сказал: «Моему сыну не нужен психолог – он круглый отличник! Ха-ха-ха!» Через два года его сын был самым блестящим учеником в школе – и кокаиновым наркоманом. Родители и учителя даже не думают о том, к чему прибегают их дети, чтобы заниматься часами, чтобы добиться успеха на всех выбранных курсах. Ребенок просто не может учиться без помощи стимулирующих препаратов.
Ивонна рассказала мне еще о двух детях, у которых были эпизоды психоза. Когда она разговаривала с их матерями, каждая из них сказала:
– Просто у них слишком много времени на размышления. Им нужно больше занятий, и у них все будет нормально.
На моих глазах разыгрывался анекдот про Кумон (японская система по развитию детей), и он оказался абсолютной правдой. У ребенка проблемы с управлением гневом? Занимайтесь с ним по системе Кумон. Девочка беременна? Занимайтесь по системе Кумон. Ребенок умирает от эболы? Занимайтесь с ним по Кумон.
Хотя я была в ужасе, и мы говорили о засилье физического насилия в общине, мы с Ивонной очень быстро пришли к полному взаимопониманию.
– Межпоколенческая травма, верно?
– Именно! Вы меня понимаете.
Смех приносил нам облегчение. Разговор с Ивонной, несмотря ни на что, оказался гораздо легче, чем беседы с другими учителями. Она была
Все прочитанные мной книги о травмах старались меня оправдать. Мне твердили, что моя свирепая натура – не моя вина, что все дело в насилии, которому я подвергалась. Это все равно что винить пуму в нападении на человека. Как можно винить природу, следствие внутреннего программирования? Такие объяснения меня никогда не утешали. Мне хотелось верить, что я обладаю большей свободой воли, чем зверь.
Но разговоры со Стивом и Ивонной как‑то меня успокоили. На мгновение я перестала чувствовать себя единственным травматизированным уродом. Я – результат собственной среды. Я – одна из многих. Все мы – жертвы аномальной общины, которая отлично умеет душить себя, нашептывая: «Улыбайся сквозь слезы. Проглоти свою боль».
Внутри этой нормальности, где уникальное несчастье превратилось в абсолютно банальное, я наконец‑то обрела силу. Может быть, я сумею изменить свою программу. Потому что чем более распространена болезнь, тем больше тех, кто ее пережил. Ведь целый город вымереть не может, верно? Должны быть люди, которым удалось избежать петли.