Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 33)
Наступила абсолютная тишина, но лишь на мгновение.
– Вы шпионите за нами? – взвизгнула мама, искусно обращая оружие Барбары против нее самой. – Вы следите за нами в замочную скважину?! И пожалуйста! Вызывайте полицию! Мы заявим, что вы вторглись на нашу территорию. У нас есть право на приватность!
– За вами не нужно шпионить, – фыркнула Барбара. – Я слышу ваши вопли из собственной гостиной. Но да, когда я подошла ближе, я услышала, как она умоляет вас. Я слышала, как она рыдает и молит: «Ну пожалуйста!» Господи, ей приходится
Барбара смотрела на меня с добротой и печалью. Ей казалось, что она меня защищает. Она ошибалась.
Я подошла к ней.
– Пожалуйста, не делайте этого, – сказала я. – Спасибо за заботу! Спасибо, что попытались помочь мне. Но я не хочу, чтобы полиция меня забрала. Я хочу жить здесь. Я люблю своих маму и папу. Да, она иногда кричит на меня. Но она хочет всего лишь помочь мне, чтобы в следующий раз я сделала лучше. Временами я бываю ужасным ребенком, вы просто этого не видите.
Взгляд Барбары преисполнился жалости.
– С тобой происходит нечто плохое, детка. Мне жаль, но я должна что‑то сделать.
Паника моя достигла предела. Я знала, что мне нужно сделать.
– Пожалуйста, Барбара, не надо! – сказала я.
Мама отступила назад. Она знала, что я выкручусь.
Тогда я начала плакать, сперва слегка, а потом навзрыд, до икоты. Я не смогу жить без них. Я была в ужасе, но всегда отлично умела подать свой ужас с необходимой долей драмы. Барбара была права. Я всегда умоляла. И отлично умела это делать.
Я рухнула на колени и поползла к Барбаре, молитвенно сложив руки. Я вцепилась в ее ноги.
– Хорошо, хорошо, детка, – испугалась Барбара. – Пожалуйста, встань!
На ее лице была написана боль. Она посмотрела на меня на полу, потом на маму, потом снова на меня. И поняла, что ничего нельзя сделать.
– Вы не будете звонить в полицию, верно?
Барбара замешкалась.
– Я не хочу больше слышать ничего подобного, – сказала она маме, – или я действительно позвоню в полицию. На сей раз я этого делать не буду. Неужели вы не понимаете, что творите? Это
Я не видела ее лица, потому что все еще валялась на полу, вздрагивая от рыданий. Но Барбара говорила спокойно и решительно. Она хотела, чтобы мама ее поняла. Бедная Барбара.
– Вы же мучаете ее! Она будет мучиться всю жизнь!
Мама промолчала. Я громко всхлипывала. Наступила долгая пауза, потом Барбара ушла. Я видела, как ее ноги в сандалиях удаляются за пышным кустом жасмина и бугенвиллеей. Мама захлопнула дверь.
Она выждала полминуты, чтобы Барбара окончательно ушла, а потом тихо выругалась.
– Сплетница – вот кто она такая! Сует нос в чужие дела! Да кто она такая, чтобы судить других людей?
Когда вечером вернулся отец, мама рассказала ей свою версию. Она заявила, что Барбара жаловалась, как громко она кричит!
– Представляешь, когда мы отдыхали, сработала сигнализация, а Барбара услышала это лишь через полдня и только тогда кому‑то позвонила! А теперь она заявляет, что слышит, как я кричу на эту, – мама, прищурившись, посмотрела на меня. – От этой девчонки столько проблем, и мне приходится кричать на нее так громко, что это слышат соседи. Она просто ужасная!
Отец покачал головой и закинул в рот еще ложку риса.
– Почему ты так себя ведешь? – спросил он у меня. – Разве нельзя быть послушной и не расстраивать маму?
– Прости, – пробормотала я. – Обещаю, что исправлюсь.
Джудит Херман, предложившая термин «комплексное ПТСР», пишет: «Ребенок, подвергающийся насилию… должен найти способ сохранить надежду и смысл. Иначе его ждет абсолютное отчаяние, вынести которое он не в силах. Чтобы сохранить веру в родителей, ему нужно отвергнуть самое очевидное объяснение: что с ними что‑то не так. Нужно придумать объяснение своей судьбы, избавляющее родителей от вины и ответственности… Насилие либо отскакивает от осознания и памяти… либо минимизируется, рационализируется и извиняется, словно все произошедшее вовсе не является насилием»1.
Я знала, что случилось со мной, и знала, что это ужасно. Но несмотря ни на что, я все же воспринимала свою историю с журналистским скептицизмом, словно это происходило с другим человеком. Я снова и снова искала оправданий. Может быть, вся терапия – бред. Может, учителя правы. Может быть, определенный уровень привилегий оправдывает насилие. Но этот нарратив вселял в меня ложное чувство контроля. Если все это моя вина, я смогу все изменить. И исправить.
Но под этими обрывками сомнений на свет появлялась новая женщина, та, что анализирует факты. Нарратив об азиатах, которые спокойно встраиваются в американскую мечту, полная чушь. Факты этого не подтверждают. У нас есть община иммигрантов и беженцев, переживших страшное насилие, но они не верят в психическую болезнь, не говорят о травме, не позволяют себе чувствовать и терпеть неудачу – и все считают, что это
Я не стала в последний раз смотреть на смехотворный фасад моего счастливого дома. Я повернула ключ зажигания и поехала в
Глава 26
Приехала я рано, поэтому взяла себе бутылку газировки и принялась грызть кутикулы. Со Стивом я не виделась со школы. Последний раз мы разговаривали, еще учась в средних классах. Мы собирались на школьную экскурсию, и он сделал мне диск с записями
Когда он вошел, я почувствовала одновременно и облегчение, и возбуждение. Мы обменялись неловким рукопожатием. Я купила ему огромный стакан кофе. Он оказался намного выше, чем я помнила, и более уверенным. Вел он себя не то чтобы недружелюбно, но очень холодно – улыбался не слишком широко, движения были выверенными и сдержанными. В одной руке он держал стакан, другую положил на колени.
– Немало воды утекло, да? – спросила я.
Мы вкратце рассказали друг другу о своей жизни. Стив все еще жил здесь, у него появилась подружка, отличная работа, он продолжал общаться с друзьями по старшей школе. Я постаралась никак не выдать своих чувств, когда в числе друзей он обозначил парня, который называл меня «нацистской сукой» – очень уж требовательна я была в школьной газете.
– Я хотела поговорить с тобой о нашей школе, – начала я. – Мне очень трудно, потому что меня считали лузером и я не пользовалась популярностью. Я хотела спросить, каково в школе было тебе.
– Забавно, а я совсем не помню, чтобы ты была непопулярной. Скорее наоборот… тебя все любили… А вот я действительно был лузером. Впрочем, это моя личная проблема. Я просто никогда не умел общаться с другими.
– Правда? Как это?
Стив долго молчал, а потом искоса взглянул на меня.
– Ммм… не знаю, чувствовала ли ты – наверняка да, – но я был страшно влюблен в тебя…
– Да ты что?! Я и понятия не имела!
Я неловко рассмеялась, чтобы скрыть свое потрясение и ужас. Впервые в жизни я была рада, что разговоры о травме предельно откровенны, и мы смогли уйти от проблемы подростковых гормонов.
Тогда я пересказала Стиву отрепетированный тридцатисекундный вариант истории насилия и безразличия, пережитого в детстве. Он мне посочувствовал и сказал, что даже не догадывался о таком. Я рассказала ему о встрече с учителями – никто из них даже не подозревал, что я и практически все остальные ученики подвергались насилию. Они считали, что наша главная проблема – стресс из-за желания получать отличные оценки.
– Мне просто нужно было узнать,
Стив горько рассмеялся.
– Конечно, наши учителя не знали! – с горечью сказал он. – Никто не рассказывал им, что происходит дома!
Я напряглась.
– Да. Всех нас били. Ну, не всех, но я знаю МНОЖЕСТВО тех, кого били. Да. А иначе почему мы все так переживали из-за отличных оценок?
– ЗНАЧИТ, Я ПРАВА? – вскрикнула я. – Спасибо! Я именно так и думала! Спасибо!
– Даже те, кто сейчас вполне счастлив, у кого отличные отношения с родителями в соцсетях… всех их били. Конечно, всех по-разному. Меня били кулаками и щеткой для пыли. Других тапочками, палками, мелкими предметами.
Стив рассказал, что в нашем квартале было немало богатых детей, но не у всех жизнь была сладкой. Мы оба помнили, как играли в домах наших приятелей на трейлерной стоянке. Ему приходилось носить с собой ключи и возвращаться домой в одиночку, потому что родители до ночи работали в ресторанах.
В детали Стив не вдавался, но сказал, что родители часто его колотили, чаще всего из-за оценок, особенно по математике. Когда мы получали четверки у одного и того же учителя математики, родители нас били. Стив постоянно всего боялся – если оценки были не отличными, ему доставалось дома. Перестали его избивать, лишь когда ему исполнилось тринадцать и он сумел дать сдачи – родители начали его бояться. И тогда он, как и я, стал пропускать уроки. Отношения с родителями у него по-прежнему напряженные. Когда мама начинает его пилить, он выходит из себя и кричит на нее.
– Это было не только с китайцами. И с вьетнамцами, и с тайваньцами, и с корейцами…