Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 31)
У меня никогда не было откатов, да и призраков я никогда не видела. Но здесь я не была много лет. И откаты – именно то, за чем я приехала. В этом и был смысл путешествия.
Большая парковка перед школой теперь была покрыта элегантными навесами с солнечными батареями, и это меня возмутило. Я училась в ветхой государственной школе, которой вечно не хватало денег. И мне это нравилось. Как они смеют оспаривать мои воспоминания, делая все вокруг таким симпатичным?
В коридорах было пусто – все сидели по аудиториям. Кампус, как и весь Сан-Хосе, медленно расползался во все стороны. Вокруг старой школы появлялись новые здания и корпуса, и теперь школа больше напоминала обветшавший колледж, чем обычную школу. В большом зале висели постеры, почти такие же, как когда‑то делали мы. Но появились новые клубы. Например, чайный собирался по четвергам. Был еще военный клуб.
Я остановилась у целого ряда фотографий на стене. Школьное самоуправление – президенты, секретари, журналисты, казначеи классов. Правящая элита школы. Я стала считать: сорок Нгуенов, Ченов и Энрикесов. Ни одного белого. У всех были черные волосы, чистая, смуглая кожа и широкие, сияющие улыбки.
Возле художественного класса я встретила собственный призрак. На девочке были темные очки, футболка с героем комикса на груди и мешковатые штаны. Она прошла мимо меня, нахмурившись, и я остро почувствовала ее обиду. В моем воображении коридор быстро заполнился тенями качков, скейтеров, популярных в школе вьетнамцев, чол (чола – член криминальной латиноамериканской женской группировки), и все они пугали, никто из них не был моим другом. Магия, не правда ли? Некоторые философы считают, что прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Все, что случалось раньше, просто находится в другом измерении и становится недоступным хрупкому человеческому разуму. И мы глупо и беспомощно несемся к катастрофе, как несутся к обрыву стаи леммингов. Мы даже не подозреваем, что нас ждет.
В крыле, где занимались физикой, призраков не было – здание построили недавно. Я заглянула в комнату 2А. Там было полно школьников. Мистер Дрис пригласил меня войти:
– Не обращайте внимания. Урок почти закончен.
Я вошла. Дети не обратили на меня внимания. Атмосфера класса была еще более экстремальной, чем когда школьницей была я. Все вокруг оказались азиатами, кроме одного светловолосого мальчика. И конечно же, мистера Дриса.
– Тебе нравится? – спросил он, с широкой улыбкой вскрывая коробку с
Мистер Дрис немного постарел, но мне он показался точно таким же, как раньше. Он походил на человека, которого травили в школе, но потом он легко перешел на другую сторону и приобрел поразительную уверенность. В школе его любили, потому что он был очень веселым, у него была красивая жена, а на руке вытатуированы все двадцать аминокислот. На первом уроке биологии он сказал нам:
– Да, я буду ругаться. И вы можете ругаться – меня это не волнует. Это никак не помешает вам учиться. Если вы пожалуетесь на меня родителям, никому не будет до этого дела и в первую очередь мне. Так что можете не трудиться.
И я сразу же ему поверила.
Когда прозвенел звонок и дети выбежали из класса, я нервно поерзала на металлическом лабораторном стуле.
– Ммм, для начала… Вы помните меня?
– Конечно, помню.
– Не страшно, даже если забыли. Я училась у вас всего три недели, а потом перешла на физику. Но если помните… А что вы помните обо мне?
Учитель склонил голову набок.
– Вы были яркой ученицей, – сказал он. – Очень собранной. Вряд ли смогу еще что‑то добавить.
Я сделала глубокий вдох.
– Не уверена, что вы знали, что я живу одна. Что мои родители не жили со мной – мама уехала в то лето, когда я поступила в старшую школу, а отец практически бросил меня в первый же год. Не знаю, говорили ли другие дети о том, что мне приходилось делать, чтобы выжить.
– Нет, я об этом не знал. Это ужасно. Господи, какие ужасные родители!
Учитель не разочаровал меня, потому что лишь немногие набирались смелости признать нечто настолько ужасное и истинное.
– Я даже не представлял. Вы отлично справлялись и прекрасно все скрывали.
– Я рассказывала об этом своим лучшим друзьям, которым тоже приходилось переживать нечто подобное. И мне казалось, что, когда я училась, так было со всеми. Вы же работали тогда. Скажите, многие ли дети подвергались насилию?
Я думала, что мистер Дрис задумается над ответом, но он отвел глаза в сторону и сразу же ответил:
– У меня была одна ученица. Я знал, что отец ее избивает, и сообщил в службу защиты детей. Маленькая вьетнамка, да и отец не больше. Крохотный человек избивал свою крохотную дочь. Ее забрали в интернат, а там наркоманки все у нее украли и затравили ее. Вряд ли от этого ей стало лучше.
Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня.
– Впрочем, нет… Посмотрите… Лица моих учеников каждый год одни и те же. На три класса у меня лишь один белый мальчик. И он супербелый! Из Финляндии! Еще у меня учатся двое индийцев и ребята с Ближнего Востока. Как‑то у меня было трое таких учеников – уникальный год! За шестнадцать лет преподавания у меня было три или четыре чернокожих ученика. А азиаты? Их бесчисленное множество. Их число приближается к бесконечности. На первый взгляд, у них идеальная жизнь. У них есть все, чего нет у бедных. Они сидят на уроках с айфонами за 1000 долларов. Печатают на макбуках. Но все они переживают тяжелый стресс. Они учатся из последних сил, чтобы их матери могли похвастаться в теннисных клубах: «Мы поступаем в Беркли и Гарвард!» Поэтому детям приходится учиться даже ночами.
– Но почему?
– Все дело в их матерях! – мгновенно ответил мистер Дрис. – Они не оправдали ожиданий старшего поколения в условиях культуры, где это обязательно.
Я судорожно писала в блокноте, опустив глаза и изо всех сил стараясь сохранить нейтральное выражение. Эта логика казалась мне упрощением – некой экзотической полуправдой.
В детстве я не задумывалась над расовыми вопросами. Но потом поняла, что в соотношении между цветными учениками и белыми учителями в нашей школе была некая странность.
В 60‑е годы в Пьемонт-Хиллз единственными азиатами были дети японских сельскохозяйственных рабочих, которые собирали цветы, апельсины и вишню. В 70‑е в Сан-Хосе хлынула первая волна вьетнамских беженцев. Это была элита – врачи и политики, у которых были средства на бегство с родины. Поначалу в школе любили вьетнамских учеников, потому что у них было хорошее образование и родители-интеллектуалы. Они получали отличные оценки, тем самым поднимая стандарты обучения. А в 80‑е годы появились другие беженцы, бедные и отчаявшиеся. У них ничего не было, кроме одежды. Они долгое время находились в лагерях в Малайзии и на Филиппинах. С 1975 по 1997 год в США перебрались около 880 000 вьетнамских беженцев4, и осели они преимущественно в Камп-Пендлтон в Калифонии. В Сан-Хосе сейчас проживает более 180 000 вьетнамцев – самая большая вьетнамская община в городе за пределами Вьетнама.
В 90‑е годы китайские и южноазиатские иммигранты, получив рабочие визы, стали работать инженерами в Кремниевой долине. К 1998 году треть ученых и инженеров этого региона происходили из самых разных стран. В то же время в Америке возник дефицит учителей и медсестер и появились филиппинки, которые приехали заботиться о наших старых и малых.
В нашей школе больше половины учеников были азиатами. Около 30 процентов приехали из Латинской Америки, чернокожих и белых было очень мало. Но большинство наших учителей были белыми. В пятом классе, когда мы изучали отцов-основателей, мы отмечали День колоний – одевались в костюмы американских колонистов и писали гусиными перьями. Теперь мне кажется очень странным, что учителя смотрели на целые классы азиатов и латиносов в кружевных шляпках и жилетах и не видели в этом никакой проблемы. Был и еще один урок насильственной ассимиляции – интернаты для детей индейцев. «Убей индейца и спаси человека». Китайцев в Сан-Франциско заставляли подстригаться по местным обычаям. Зато их научили вышивать крестиком.
Я подумала, что расовый раздел делал белых учителей, подобных мистеру Дрису, слепыми к нашим проблемам – иммигранты отлично умели сливаться с пейзажем. Но именно к мистеру Дрису я обратилась бы за помощью, если бы она мне понадобилась. Мистер Дрис всегда казался мне человеком, способным помочь, несмотря на расу и происхождение. Способным преодолеть непонимание и сломать двери, чтобы спасти. И то, что за шестнадцать лет преподавания лишь одна ученица обратилась к нему за помощью, казалось… странным. Даже,
Но, конечно, странным было бы, если бы школа была такой, как я ее запомнила: рассадник межпоколенческой травмы иммигрантов. А если правдива его версия реальности, если он работал в конкурентной школе, где родители навязывали детям жуткую тревожность меньшинства, желающего заполучить все привилегии большинства, то в этом нет ничего странного.
– Наша школа непохожа на другие, – сказал мистер Дрис. – Дети сбиваются в банды, много бездомных. В каждом классе есть девочка, подвергшаяся дома сексуальному насилию. Не могу представить, как там работать. Эти дети выросли совсем в другой среде.